Читать книгу - "Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв"

задержались в пути. А деньги мы, кажется, набрали на дорогу. Тут много будет денег, на-ка, мама, подержи картуз, какой он тяжелый.

Домна Климовна взяла картуз и действительно почувствовала тяжесть в руках.

— Слава богу, — проговорила она, — избавились мы, отец, от большой скорби.

А Филипп уже передавал деньги сидевшему на койке отцу:

— Вот, батя, сколько мы набрали!

— Да, — ответил Андрей Иванович, как бы взвешивая в руках деньги. — Рублей с тринадцать, пожалуй, наберется. — Он запустил руку в картуз и со звоном пересыпал монеты. — Ну, ладно, сынок, завтра пересчитаем деньги, а сейчас надо отдыхать.

Филипп подошел к своей постели. Поднял старую отцовскую шубу, заменявшую ему подушку, сунул под нее драгоценную тяжесть и крепко заснул.

А утром с восходом солнца Филипп был уже на ногах. Вместе с отцом он сидел за столом и раскладывал столбиками монеты. Когда же все было разложено и подсчитано до копейки, то оказалось, что в казну Малявиных прибавилось одиннадцать рублей тридцать две копейки.

Последние прожитые дома дни показались Филиппу долгими годами. Каждую ночь ему снилось, что он уже на Афоне и расписывает там яркими красками иконы. Так из ночи в ночь волновали Филиппа тревожные и радостные видения, пока не наступил день отъезда.

* * *

Утро 15 сентября 1885 года выдалось тихое и теплое. К покосившейся избенке Андрея Ивановича шли и шли люди. Это были родные Малявиных, соседи и чуть ли не все жители Орловского конца. Они пришли, чтоб проводить Филиппа. Толпа росла. Это были темные и неграмотные люди. Многие из них за свою жизнь не видели ничего, кроме своего села. И каждый думал о дальнейшей судьбе шестнадцатилетнего Филиппа, о его поездке в далекую чужую страну.

В избе Малявиных царила суматоха. Стол был накрыт новой холщовой скатертью, на нем стояла икона, над образами в переднем углу мерцала лампадка. Домна Климовна с заплаканными глазами суетилась по избе, укладывая в мешок необходимые вещи и съестные припасы.

Филипп, одетый во все новое (особенно выделялись в его одежде лапти и картуз с блестящим козырьком), неторопливо снимал со стен свои рисунки, скатывал их, отбирая с собой в дорогу.

К дому со скрипом подъехала телега, на которой сидели Кораблин и его брат, правивший лошадью. Толпа на улице загудела, заволновалась.

— Кажется, мать, приехали, — сказал Андрей Иванович, выглянув в окно. — Ну, сынок, — сказал он, обращаясь к Филиппу, — принимай от нас благословение, настала пора расстаться с тобой…

Залилась слезами Домна Климовна. Она взяла со стола икону с горевшей на ней свечой, и оба — отец и мать — встали лицом к народу. Филипп подошел к родителям, опустился перед ними на колени и поклонился трижды им в ноги. Потом встал, поцеловал икону и родителей, а также всех находившихся в избе родственников.

Он взял на руки шестилетнего братишку Гаврюшку, посмотрел ему в глаза и ласково сказал:

— Ну, брат, прощай. Скорей вырастай да лучше помогай отцу с мамой.

Так с Гаврюшкой на руках он и направился к выходу. Вслед за ним потянулись на улицу отец и мать, сестренки и другие родственники.

Домна Климовна заливалась слезами и причитала:

— Миленький наш сыночек, уезжаешь ты от нас на чужбину в далекие края… Не увидят уж тебя больше мои материнские глаза…

Телега тронулась и точно потянула за собой большую толпу народа, из которой слышались плач и рыдания. По обычаю люди шли проводить подводу за село, на гору, где расставались с отъезжавшими и возвращались домой.

Филипп до самой горы не расставался с братишкой. На горе телега остановилась, и в толпе усилился плач.

Много слез пролилось на этой горе за всю историю села Казанки. С нее отцы и матери, жены и дети провожали мужчин на тяжелую военную службу. С этой горы провожали и Филиппа, который, прощаясь с родными, не выдержал предстоящей долгой разлуки с ними и заплакал. Здесь был и его любимый товарищ детства Иван Панин, с которым Филипп расцеловался как с родным братом. Он хотел сказать ему на прощанье добрые слова, но от волненья не мог говорить и молча сел в телегу. В последний раз он посмотрел на плакавшую толпу, на родное село, телега тронулась и, гремя, покатилась по склону.

Домна Климовна с мужем и детьми долго вглядывались заплаканными глазами вниз на подводу, которая увозила сына.

С грустью и жалостью расставалась детвора со своим замечательным другом.

* * *

Через одиннадцать дней 26 сентября 1885 года Малявин и Кораблин прибыли в Одессу. На вокзале они наняли извозчика и отправились на Афонское подворье.

Через трое суток они отплыли из Одесского порта на пароходе, который шел курсом в Яффу. Пассажирами были, в основном, паломники, плывшие в Иерусалим и Афон.

Плыли через пролив Босфор, потом вышли в Эгейское море, где на Халкедонском полуострове возвышается гора Афон, точно усеянная монастырями.

Морские просторы так захватили Малявина, что он почти не уходил с верхней палубы. Все было ново, интересно, необычайно, и Филипп любовался постоянно менявшимся цветом воды, сверкавшей зеркалом во время штиля и могучими волнами в штормовую погоду.

Иван Ермолаевич смотрел на окружающее и говорил Малявину:

— Достойны удивления, Филипп, земля, вода и все живое — как дивно устроен мир!

Малявин спросил:

— А почему вы, Иван Ермолаевич, уехали из села в монастырь?

— С детства я какой-то мягкий весь и к труду крестьянскому неспособный. Да и насмотрелся я в Казанке на нужду безысходную, подростком же узнал о злодеяниях и всяком мучительстве среди людей. Потянулась моя душа к богу, уединению и молитвам. Потому-то, когда случай представился в монастырь попасть, отправился я на святой Афон без раздумья, прямо-таки душой воспарил!

— А в монастыре все праведно живут?

— И там разные люди обретаются и живут все по-разному. Но ведь каждый сам за свою душу будет ответ перед богом держать.

Хотел Малявин еще спросить Ивана Ермолаевича, почему бог допускает преступления, нужду и несправедливость, но вопрос этот показался слишком греховным, кощунственным, и Филипп промолчал.

«Сам буду жить