Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

большинстве не понимают огромности своего труда и новизны средств, которую он предполагает.

3) Полностью войдя в систему координации и подчинения, которая способствовала или должна была способствовать моим интернационалистским, европеистским идеям, я рассчитывал защитить французскую автономию, и для исполнения этого у меня были очень четкие соображения относительно внутренней политики, обеспечивающей сохранение Франции.

Таковы были средства, которые я использовал для исполнения своих главных идей. Однако перейдем из интеллектуальной, абстрактной сферы в область моего личного образа действий.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ:

Я — интеллектуал

В середине жизни я действовал добровольно и сознательно в соответствии с представлением, которое составил, исходя из долга интеллектуала. Интеллектуал, священослужитель, художник не являются простыми, обычными гражданами. Их обязанности, их права выше, чем у прочих людей.

Вот поэтому я и принял дерзостное решение, но в моменты великих потрясений любой человек оказывается в той же ситуации, что и художник. Итак, государство не дает четкого направления или достаточно высокой цели. Именно так было в 1940 г. Маршал предложил нам единство, но не более того, а это была тень без внутреннего содержания. И тогда одни смельчаки отправились в Париж, другие — в Лондон.

Те, кто отправился в Лондон, оказались более удачливыми, но последнее слово еще не сказано.

Я был в Париже, и мы вместе с еще несколькими людьми решили встать выше национального чувства, бросить вызов мнению большинства, стать меньшинством, которое воспринимают с нерешительностью, сомнениями, подозрением и которое подвергли проклятию, после того как на чашу весов в Эль-Аламейне и Сталинграде пали железные кости.

Но роль интеллектуалов, по крайней мере некоторых из них, и состоит в том, чтобы подняться над событиями, испытать рискованные возможности, исследовать пути Истории. И если они в данный момент ошиблись, тем хуже. Они исполняют миссию, которая является их обязанностью, быть не там, где толпа. Впереди, сзади, в стороне — неважно; главное, не с толпой. Грядущее построено не из того, что видится сегодня. Грядущее построено из того, что видит большинство, и из того, что видит меньшинство.

Нация — это не единоголосие, нация — это многоголосие, хор. И необходимо, чтобы всегда было меньшинство; вот мы им и были. Мы проиграли, нас объявили предателями: все правильно. Если бы ваше дело потерпело поражение, изменниками стали бы вы.

А Франция все равно осталась бы Францией, Европа — Европой.

Я принадлежу к тем интеллектуалам, чей удел — оставаться в меньшинстве.

Кстати о меньшинстве. Меньшинств у нас множество. А вот большинства нет. Большинство сорокового года очень быстро рассыпалось, ваше тоже распадется.

А вот сколько меньшинств:

Сопротивление. Старая демократия. Коммунисты.

Я горжусь тем, что принадлежу к таким интеллектуалам. Впоследствии над нами склонятся, чтобы услышать голос, отличный от голоса толпы. И этот слабый голос будет шириться.

Я не хотел быть интеллектуалом, который осторожно взвешивает каждое слово. Я мог бы писать для подпольных издательств (и я об этом думал), писать в свободной зоне, писать за границей.

Нет, нужно брать на себя ответственность, вступать в объединения нечистых, принимать правила политики, состоящие в том, чтобы объединяться с союзниками, которые тебе противны или которых ты презираешь. Да, придется запачкаться, по крайней мере, запачкать ноги, но не руки. Я никогда не пачкал рук, только ноги.

Мне нечего было делать в этих объединениях. Но я в них вступал, чтобы вы сегодня судили меня, чтобы поставили

перед скорым, пошлым судом. Так судите же, как вы считаете нужным, ведь вы — судьи и присяжные.

Я в вашей власти, но уверен, что когда пройдет суд, я ускользну от вас во времени.

А пока судите меня со всей суровостью. Для этого я и пришел сюда.

Вам не уйти от меня, мне не уйти от вас.

Храните честь Сопротивления, как я храню честь Коллаборационизма. Не плутуйте, как не плутую я. Приговорите меня к высшей мере.

Никаких полумер. Замысел казался простым, но вновь оказался трудным, не поддавайтесь на простоту.

Да, я — предатель. Интеллектуально я был с врагом Я принес французский интеллект врагу. И не моя вина, что враг оказался не интеллектуален.

Да, я — не рядовой патриот, не закоренелый националист; я интернационалист.

Я не только француз, я — европеец.

Вы тоже европейцы, хотя не знаете или не осознаете этого. Но мы играли, и я проиграл.

Я требую для себя смерти.

Приложение IV. Последнее письмо к брату

10 августа 1944 года Авеню де Бретейг

дом 8 (7-й округ)

Мой дорогой старина Жан,

Я любил тебя всем сердцем, и ты это знал, любил тебя как брат и как друг, и мне жаль причинить тебе боль. Но я вынужден сделать то, что собираюсь сделать, и ты поймешь.

Я всегда жалел, что человек не может быть цельным, и что художник не может быть человеком действия. Временами я серьезно страдал от того, что был только половиной человека: если бы у меня не было моих трех-четырех болячек и если бы я не боялся скуки, связанной с выполнением подчиненными хозяйственных работ, то я бы пошел служить в войска СС.

Поэтому я почитаю за счастье смешать свою кровь с чернилами и превратить задачу писателя в серьезное со всех точек зрения дело. Конечно, она и является таковой, даже и без наказания смертью, но все то серьезное, что в ней заключается во всех других проявлениях, находит завершение в смерти.

Если бы я был более значительным писателем, я бы еще в большей степени страдал, чем страдаю сейчас, и тогда это было бы лучше, чем эта добровольная смерть.

Существуют вещи, которые в Европе погибнут в скором времени, а я не хочу их пережить и хочу отметить своим шагом свою приверженность этим вещам. Я вовсе не был германофилом, но получилось так, что именно Германия с грехом пополам представляла через гитлеризм часть тех вещей, к которым я привязан и которые были прежде связаны с некоей нордической, галльской или франкской Францией, частью которой мы являемся.

Это определенный образ, определенный стиль, определенное смешение аристократии и плебса, сущность монархии, аристократизма и народности.

С 1929 года я определенно стал социалистом, и я надеялся, что в гитлеризме реализуется социализм, хочет он этого или нет. Я думал, что война его к этому принудит, но оказалось, что именно война еще больше отдалила его от социализма.

Я не верю в великих людей, если только речь не идет о мифе: Гитлер сильно до него не дотягивал, но и другие, как Наполеон — тоже.

Теперь что-то из