Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Я не признаю себя виновным; я считаю, что действовал, как только мог и должен был действовать интеллектуал и человек, француз и европеец.

И сейчас я отчитываюсь не перед вами, а, в соответствии со своим положением, перед Фракцией, перед Европой, перед человечеством.

РЕЧЬ

При изложении своих идей я буду следовать порядку событий.

1) До войны

Я всегда был одновременно националистом и интернационалистом.

Но интернационалистом не по образцу пацифистов и гуманистов, не всемирным, а в рамках Европы. С первых моих стихов, которые я писал в 1915 и 1916 гг. в окопах и госпиталях, я проявлял себя французским и европейским патриотом.

Я всегда отвергал интеллектуальную ненависть к любому народу. Первые мои стихотворения назывались «Жалоба европейского солдата» и «К вам, немцы» («Я не питаю ненависти к вам, но против вас с оружием встаю»).

После войны я не переменился, я трудился ради Франции, ради ее благополучия, ее величия и в то же время возлагал надежды на Лигу Наций.

Поначалу я верил, что капитализм сможет сам реформироваться, но впоследствии отказался от этой наивной веры и с 1928 или 1929 г. считал себя социалистом.

Мои книги «Масштаб Франции», «Женева или Москва», «Европа против отечеств» являются свидетельством этого двойственного чувства, которое сочеталось с вполне, слава Богу, пробудившимся критическим духом.

Я достаточно хорошо изучил все партии во Франции и в результате стал презирать их. Мне не нравились ни старые правые, ни старые левые. Я подумывал, не стать ли мне коммунистом, но то было лишь проявление безнадежности.

В 1934 г. пришел конец моим сомнениям и колебаниям. В феврале этого года я окончательно порвал с демократией и капитализмом старого образца. Но то, что коммунисты ввязались в Народный фронт вместе с радикалами и социалистами, отдалило меня от них. Я хотел бы объединить участников демонстраций 6 и 9 февраля, фашистов и коммунистов.

В 1936 г. я поверил, что нашел подобное слияние у Дорио. Наконец-то сошлись вместе правые и левые. Но я был разочарован французским псевдофашизмом точно так же, как другие были разочарованы Народным фронтом. Двойное фиаско, всю выгоду из которого извлек умирающий, но еще изворотливый старый режим.

С помощью Дорио и моих товарищей я хотел построить сильную Францию, которая освободится от парламента и конгрегации и будет достаточно мощной, чтобы навязать Англии союз, где будут царить равенство и справедливость. Франция и Англия должны были повернуться к Германии и начать с нею переговоры, основанные на понимании и твердости, и мы должны были дать ей колонии либо направить ее на Россию. И мы имели бы возможность в соответствующий момент вмешаться в конфликт.

Дорио потерпел неудачу, как вульгарный Ла Рокк, мы оказались в дурацком положении. После Мюнхена, который я воспринял без радости, с презрением, я ушел от Дорио, замкнулся в своей библиотеке в ожидании катастрофы.

Я совершенно ясно видел ситуацию в 1939 и 1940 гг., понимал, что во Франции невозможна революция, совершенная французами. Революция могла прийти только извне. Я вновь поверил в нее, но надеждой в 1940 г. исполнился вопреки всякой очевидности.

2) После войны

Я не разделяю мнения многих людей относительно поражения Франции; с моей точки зрения, то был лишь показатель общей ситуации. Доминирующая позиция в Европе была утрачена Францией после расширения Британской империи, объединения немцев и ускоренного развития России и Соединенных Штатов. В новой иерархии великих держав мы оттеснялись во второй ряд.

Мы поневоле были вынуждены входить в систему альянсов и в этой системе занимать подчиненное положение. Что и было продемонстрировано на продолжении тридцати лет нашим союзом с Англией. Против этого факта уже, что называется, не попрешь.

Именно потому, что я принял этот факт и во всеуслышание говорил о нем — в чем, по моему разумению, нет никакой беды, так как это является частью мирового развития и компенсируется с точки зрения гуманиста и европейца, — меня главным образом и поносили. Поношения эти вполне естественны, и интеллектуал, достойный этого имени, должен стоически переносить их и продолжать свою неблагодарную работу.

С того самого момента, когда мы стали второстепенной державой, обреченной на принадлежность к системе, необходимо было определить, какой союз наиболее выгоден Франции с точки зрения ее интересов и интересов Европы. Я никогда не разделял две эти цели, и для меня они всегда были едины.

Немецкая система мне казалась предпочтительней других, так как у Америки, Английской империи, Русской империи слишком много интересов, причем слишком много их вне Европы, чтобы они могли взвалить на себя еще и ответственность за Европу.

Либо другой вариант: они Европу делят между собой, что сейчас и происходит. Я же хотел сохранить единство Европы от Варшавы до Парижа, от Хельсинки до Лиссабона. Это единство мог обеспечить только союз Германии, центрального и основного государства с многочисленным промышленным и научным пролетариатом, и остальных континентальных наций.

Союз этот представлялся мне в форме германской гегемонии. Ради европейского объединения я принял эту гегемонию, как некогда принимал гегемонию Англии и Франции в Лиге Наций.

В этом пункте я менял точку зрения; в определенные периоды я остро критиковал идею гегемонии, предпочитая ей идею федерации. Но, с другой стороны, считал, что одна идея предполагает другую: не бывает жизнеспособной федерации без гегемонии, не бывает жизнеспособной гегемонии без федерации.

Так что принцип коллаборационизма я принял во имя этих основополагающих идей.

В августе 1940 г. я возвратился в Париж, приняв твердое решение и зная, что надолго порываю с доминирующей частью французского общественного мнения. Я прекрасно понимал, какие навлекаю на себя неприятности, неприятности самого глубинного свойства, и однако же, невзирая на страхи и колебания, заставлял себя делать то, что почитал своим долгом.

Вот три неизменные главные идеи, которые я при любой возможности упрямо высказывал и развивал:

1) Сотрудничество между Германией и Францией следует рассматривать только как один из аспектов европейской ситуации. И касается это не только Франции, но и всех прочих стран. Речь в данном случае идет не об отдельном союзе, но об одном из элементов целостной системы.

Никаких эмоциональных пристрастий тут не примешивалось. Я никогда не был германофилом и во всеуслышание заявлял об этом. Личные мои симпатии были на стороне английского гения, который был мне куда ближе.

2) Я рассчитывал сохранить критический дух и тешил себя надеждой, что буду проявлять его насколько возможно и даже более чем возможно — как по отношению к германской системе, так и по отношению к английской, американской и русской системам.

Я сразу же увидел, что немцы в своем