Читать книгу - "Разрушительная литература. Проклятые и одаренные - Олеся Александровна Карпачева-Серая"

Обращаясь к полотнам Моро на страницах романа «Наоборот», Гюисманс создал такое страстное описание происходящего, что это «домысливание» сильнее самих картин по степени производимого впечатления. Герой Гюисманса – Дез Эссент – подпадает под ядовитое очарование Саломеи Моро и пытается представить, что таилось в этой совсем юной девушке, чей танец так понравился самому королю Ироду, искушенному за свою жизнь во всех возможных соблазнах мира. Ведомый своим эстетским воображением, Дез Эссент создает существо столь же порочное, сколь и красивое: «Голова святого поднялась с блюда, положенного на плиты; синеватая, с бесцветным открытым ртом, с ярко-алой шеей, из которой капала кровь, – смотрела. Мозаика окружала лицо, откуда вырывался ореол, излучаясь стрелами света под портиками, освещая жуткий взлет головы, зажигая стеклянистый шар зрачков, прикованных, чуть ли не приплюснутых к танцовщице.

Жестом испуга неподвижная, стоящая на цыпочках Саломея отталкивает страшное видение, пригвожденная им; зрачки ее расширены, пальцы конвульсивно сжимают горло.

Она почти нагая; в пылу танца вуали сбились, парча спала; ее покрывают лишь золото и светящиеся минералы; горжерен, как латы, стискивает талию, и, словно аграф, изумительный камень излучает блеск из желобка между грудей. Дальше – пояс вокруг бедер скрывает верх ляжек; о них бьется гигантская подвеска, где течет река карбункулов и изумрудов; между горжереном и поясом – выпуклый, оставшийся неприкрытым живот, углубленный пупком, донышко которого своим молочным с розоватостью оттенком ногтя напоминает печать, выгравированную из оникса.

Под огненными стрелами, что выбрасывает голова Предтечи, все грани камешков воспламеняются; они оживают, обрисовывают женское тело раскаленными контурами, жалят в шею, в ноги, в руки вспышками, алыми, как угольки, фиолетовыми, как переливы газа, голубыми, как пламя спирта, белыми, как лучи светила.

Страшная голова пылает, продолжая кровоточить; сгустки темного пурпура образуются на кончике бороды и волос»[41].

Уайльд идет дальше Гюисманса и сочиняет пьесу о девушке, которая влюбилась в святого и, когда он отверг ее, нашла способ отомстить, потребовав его голову в качестве приза за свой демонический танец.

Сколь ни любопытной кажется трактовка Уайльда, другому английскому писателю, Герберту Честертону, например, она вовсе не понравилась. В эссе «Хорошие сюжеты, испорченные великими писателями», он пишет: «По всей Европе обсуждают, нравственна ли “Саломея”, которую Уайльд написал по-французски. Пьеса эта и мрачна, и выспрена, но особой безнравственности я в ней не вижу. Поражает меня другое: как неуклюже испортил автор самую суть превосходнейшего сюжета. Весь блеск и вся горечь рассказа – в полной невинности Саломеи, которой и дела нет до взрослых интриг».

Но Честертон был христианином строгих взглядов, в той же статье он категорически осуждает и Мильтона за вольную интерпретацию истории грехопадения (речь идет о поэме «Потерянный рай»). «Однако Мильтон примером служить может, только сюжет его – библейский, и рассуждать о нем небезопасно. В определенном смысле Мильтон повредил раю не меньше, чем змий. Он написал великую поэму, но упустил самую суть сюжета»[42].

К пьесе «Саломея» есть знаменитые иллюстрации, их сделал по заказу Уайльда его друг и талантливейший художник эпохи – график Обри Бердслей. И все же его иллюстрации не были одобрены Оскаром Уайльдом, да и сам Бердслей говорил, что сделал их принципиально на свой вкус и отклоняясь от текста. Однако же если в них и нет четкого соответствия сюжету, то атмосферу Бердслею удалось создать очень уайльдовскую. В черно-белой графике Бердслея Саломея держит за волосы голову Иоканаана, и красный цвет крови доносится, при его полном отсутствии, через символику красных предметов – это и розы в волосах девушки, и кровь, которая стекает с блюда, и вампирский образ Саломеи. В финале черти хоронят Саломею, как игрушечную куклу, в пудренице. Понятно, что этого и близко нет в тексте, но в рамках эстетической интерпретации – идея по-декадентски оригинальная.

Пьеса изначально была написана Уайльдом на французском языке и после переведена на английский. В Англии того времени существовал запрет на театральные постановки с использованием библейских персонажей, а тем более в такой вызывающей трактовке. В итоге пьеса впервые была напечатана во Франции и позднее сыграна на подмостках в Париже, когда Уайльд уже сидел в тюрьме.

Перевод на английский взялся сделать друг Уайльда – молодой аристократ Альфред Дуглас, который жаждал поэтической славы. Перевод Оскару Уайльду не понравился.

Заурядный Альфред Дуглас

«Ты требовал без изящества и принимал без благодарности».

Оскар Уайльд. De Profundis.

То были лучшие годы Уайльда. 1884–1895 годы – десятилетие, когда он был на пике славы, его творчество в самом расцвете, у него чудесные сыновья, семья, которую он любил, уютный дом и достаток. Но на горизонте уже маячила и его злая судьба, и близкая смерть. Провозвестником беды стал никчемный молодой аристократ Альфред Дуглас, который благодаря своей внешней красоте произвел большое впечатление на Оскара, и вскоре они стали близкими друзьями. Дуглас был самовлюбленным, тщеславным юношей, которому льстило быть другом и возлюбленным известного писателя. Его жизнь состояла из дорогостоящих, но довольно банальных развлечений: дорогих ресторанов, вечеринок и покупок роскошных вещей, деньги на которые он считал естественным брать у Уайльда. Это все было бы и вполовину не так плохо, но Альфред был еще и сыном известного скандалиста Джона Шолто Дугласа, 9-го маркиза Куинсберри. Пьяница, картежник, плохой семьянин и грубиян, Джон Дуглас был недоволен многим в своей жизни, в том числе поведением своего избалованного сына Альфреда. В их, казалось бы, бытовой и довольно ничтожный конфликт отцов и детей Альфреду удалось втянуть Оскара Уайльда.

Бози (как звали Альфреда мать, друзья и сам писатель) на самом деле был копией своего отца, и оба они, как сегодня сказали бы, были типичными нарциссами, абьюзерами и манипуляторами. Уайльд пострадал от собственного благородства. Он поддался на провокацию маркиза и подал на него в суд за клевету. В итоге проиграл дело и сам стал обвиняемым в «непристойных действиях» в отношении юношей.

Все обстоятельства говорили за то, чтобы уехать за границу, и даже когда Уайльд проиграл суд, до ареста, который последовал на другой день, все еще ему был предоставлен шанс сбежать из Англии. Но он этого не сделал. Уайльд и в самом начале конфликта чувствовал приближение катастрофы, тем более удивительно, что он не уехал. Это странное решение объясняют ирландским гордым нравом, влиянием матери и другими соображениями. Но, возможно, для Уайльда было равно невыносимо как сесть в тюрьму, так и стать изгнанником, беглецом, чья жизнь