Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

она, транслируя мне то, чего я сам разобрать за стуком своей крови не мог. — Крошка вниз идёт.

Я до боли стиснул челюсти, напряг слух и тоже уловил это. Едва заметный, шелестящий шорох падающего песка и мелких камушков, осыпающихся с края проклятой дыры.

— А её самой не слышу, Марк.

В этих коротких, оборванных словах было больше животной паники, чем в самом истошном, надрывном вопле.

— Сыплется камень… а под камнем пусто. Будто никого. Будто там вообще никого нет, Марк!

Вот оно. Главное, всепоглощающее её мучение. То, что сейчас выворачивало её психику наизнанку и лишало воли вернее любого клыка.

Сандра вела нас через всю мёртвую степь исключительно своими ушами. Она была нашим лучшим дозорным, нашей летучей мышью в мире, где любая ошибка стоит тебе разодранного горла. Она слышала тяжёлый человеческий шаг за триста шагов сквозь завывания степного ветра. Она могла безошибочно сосчитать количество чужаков в непроглядной ночной темноте просто по едва уловимому смещению воздуха от их тел, по их прерывистому дыханию, по скрипу их кожаных ремней или тихому звону пряжек. Мир для неё никогда не был слепым пятном. Он был сложной, объёмной, пульсирующей картой звуков, где всё имело свой вес и свою форму.

А степных шакалов она не слышала. Ни одного. Никогда в жизни.

Эти твари двигались так, словно правила этого мира были написаны для кого угодно, только не для них. Без единого звука. Абсолютно. Ни тяжести грузной поступи, ни влажного хрипа в голодном горле, ни даже шелеста густого шерстистого брюха по сухому песку. Они были звуковыми призраками, бредом сумасшедшего. И для Сандры это было в тысячу раз страшнее, чем любая тьма. Темнота — это просто отсутствие света, к которому она привыкла с самого своего рождения, это её естественная среда обитания, её дом. А глухота к шакалам была отсутствием самой реальности. Смертоносный зверь сидит в трёх шагах над нами, готовый перегрызть нам артерии, напрягает литые мышцы перед броском, а в её чутких, натренированных ушах — пустое место. Глухая яма. Ничто.

Я услышал, как её короткие ногти судорожно скребнули по каменному краю лаза. Нервный, почти детский жест отчаяния. Слепая девчонка, оказавшаяся запертой во тьме чужого склепа, теперь стала ещё и глухой к тому единственному существу, которое ей позарез надо было слышать, чтобы дать нам хоть призрачный шанс выжить.

Я судорожно сглотнул вязкую, отдающую горечью слюну. Жёлтые глаза наверху даже не дёрнулись. Ждали.

— Свет? — бросил я в пустоту, не отрывая взгляда от провала.

Спросил коротко, отрывисто, хотя заранее знал этот паршивый ответ. Просто надежда — такая дрянь, которая умирает последней, даже когда ты сам готов придушить её голыми руками от усталости.

— Нет.

Голос Арианы донёсся из дальнего, самого тёмного угла зала. Обычно её голос звучал так, будто она делала огромное одолжение этому грязному миру, просто соизволив разговаривать с ним. Выученная поколениями вежливость старого, обеспеченного дома, сквозь которую, как ржавое железо сквозь битый кирпич, проступали трещины хронической усталости и постоянной, тщательно сдерживаемой злости на свою дрянную судьбу. Но сейчас её голос сел. Окончательно одеревенел. В нём не осталось ни капли высокомерия, ни следа былой стати. Только сухое, хлёсткое, царапающее горло отчаяние загнанного в угол человека.

— Я всё отдала на стену, — сказала она ровным тоном, будто зачитывала нам расстрельный приговор, в котором сама же и расписалась. — На картинки.

Повисла короткая, злая пауза. Злая на саму себя за непростительную дурость. Злая на нас, что позволили это сделать. На этот чёртов мёртвый дом с его тайнами.

— Знала бы — поберегла, — выплюнула она с такой горечью, что от неё можно было отравиться насмерть.

Вот и поговорили. Вопрос исчерпан, господа присяжные заседатели.

Я с силой скрипнул зубами. Отлично сработано, команда. Просто высший сорт. Мы благополучно спустили её последний огонь, последние крохи драгоценного, дающего жизнь света на мёртвые рисунки на чёртовом граните. На уродливые собачьи головы, выбитые в породе древними сумасшедшими, на какие-то доисторические весы, на семь сбитых, забытых имён, которые не стоили сейчас и гнилого яблока. Мы, как стайка идиотов в музее, разглядывали фрески, пока по нашему следу шли убивать.

А теперь по нашу душу спускалась живая, вполне осязаемая, дышащая мясом тварь. И встречать её предстояло без единого, даже самого дохлого огонька. В абсолютной, непроницаемой, давящей на виски черноте, где глаза зрячих — бесполезная обуза, а феноменальные уши Сандры внезапно оказались бракованным товаром.

Я бы, наверное, посмеялся. Честно. Я бы громко, с чувством и от души поржал над тем, как у нас всё ладно, театрально и красиво выходит. Прямо как в дурном балагане, где картонные герои делают всё возможное, чтобы сдохнуть как можно глупее под улюлюканье толпы. Да вот беда — смеяться было физически нечем. В лёгких стоял сухой, колючий ком пыли, а губы потрескались так сильно, что любая усмешка неминуемо пустила бы по подбородку кровь.

Хорошо. Отставить сопли. Мыслим трезво. Думаем исключительно о том, что у нас есть в наличии, а не о том, чего бы сильно хотелось. Жаловаться всё равно некому, кроме этих равнодушных холодных камней.

* * *

Я начал прикидывать варианты. Медленно, со скрипом, как проворачиваются шестерёнки в давно не смазанном, насквозь ржавом часовом механизме.

Драться в этом огромном, гулком каменном зале с существом, которое прекрасно, во всех мельчайших деталях видит в кромешной темноте, в то время как ты сам слеп, как новорождённый щенок на дне колодца, — это разговор очень короткий. И закончится он явно не в мою пользу.

Она быстрее меня. Это просто факт, с которым не спорят. В её сухожилиях — дикие звериные рефлексы, тысячелетия эволюции хищника, помноженные на лютый, сводящий с ума степной голод.

Она тише меня. Сандра не даст соврать. Эта пушистая мразь может совершенно спокойно подойти вплотную и ласково дыхнуть тебе трупным смрадом прямо в шею, прежде чем ты вообще успеешь моргнуть или дёрнуть рукой с копьём.

Здесь, в просторном зале, у неё есть всё. У меня — ничего. Сам этот зал играет за неё. Она может маневрировать, кружить, запутывать следы во мраке. Она зайдёт сбоку, уходя от прямого, неуклюжего выпада. Или скользнёт сзади, беззвучно перебирая мягкими лапами по холодному камню. Или, что ещё хуже и вероятнее всего, просто спрыгнет сверху, используя всю массу своего тяжёлого тела, прямо мне на плечи, с влажным хрустом ломая позвоночник и вгрызаясь длинными клыками в основание черепа. А я буду стоять посреди этого каменного мешка, как