Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Буквально вчера. В десяти шагах от нас, когда они, бесшумные и неотвратимые, пронесли мимо нас спящего мальчика из чужой, разбитой в хлам партии. А мы трусливо вжались в жидкую грязь, старались не дышать и не могли сделать ничего. Вообще ничего, кроме как смотреть широко раскрытыми глазами и молиться, чтобы они не повернули свои собачьи головы в нашу сторону.

— Это они, — сказал я. Голос мой прозвучал до неузнаваемости сипло, словно я наглотался песка. — Те самые. Которые носят.

— Носят, — тихим эхом отозвалась Ариана. В её голосе не было ни капли удивления или испуга. Только тяжёлая, многовековая пыльная усталость человека, который знает больше, чем хочет. Она с трудом поднялась на ноги, подошла ко мне вплотную и подняла свой тусклый огонёк к самой резьбе. Свет безжалостно выхватил её лицо — и оно было откровенно нехорошим. Заострившимся, бледным до синевы, с тёмными провалами под глазами. Она их прекрасно узнавала. Ей не нужно было объяснять, кто это такие. — У нас в доме… глубоко в нижних залах… такое тоже выбито на старых стенах. Фрески, — прошептала она, глядя на собачьи морды. — Они ведут умерших. Туда, вниз, в нижние области, где их будут долго, очень долго судить.

— Судить? — я нервно дёрнул щекой. — За что? — За всё, — коротко и безжалостно отрезала она. Спорить с этим ледяным тоном не хотелось совершенно. В нём не было места для дискуссий.

Она плавно перевела огонёк вправо. Желтоватый луч скользнул через весь пустой зал, оставляя псов во тьме, и упёрся в другую стену. — Вот за чем их ведут туда. Смотри.

Справа, занимая почти всё пространство от пола до потолка, подавляя своими масштабами, были с пугающей хирургической точностью вырезаны огромные весы. Они доминировали над залом. Массивный, основательный центральный столб, длинное, идеально ровное коромысло, две глубокие, чашеобразные платформы на толстых, переплетённых цепях. Неизвестный мастер вырезал каждое мелкое звено так виртуозно, что, казалось, они гулко звякнут, если провести по ним шершавой ладонью.

На левой чаше, едва касаясь каменного дна, лежало перо. Одно-единственное, маленькое, хрупкое. Оно было выбито с такой маниакальной тщательностью, с такой любовной проработкой каждого тонкого волоска, что затмевало собой всё остальное на этой фреске. На правой чаше, напротив невесомого пера, стояло сердце. Настоящее, человеческое анатомическое сердце. Округлое, тяжёлое, сочащееся тяжестью даже в камне, с жуткими, реалистично вырезанными обрубками крупных жил, торчащими во все стороны, словно отрубленные щупальца. Над весами, словно паря в воздухе, и под ними, у самого каменного основания, сидели судьи. Ровный ряд одинаковых, бесстрастных, наглухо лишенных эмоций голов. И незрячие, пустые глаза каждой головы были намертво, гипнотически прикованы к дрожащему коромыслу.

— Сердце против пера, — голос Арианы мелко дрожал, и свет в её худых руках болезненно пульсировал в такт словам, грозя вот-вот погаснуть. — Перо — это чистая правда. Истина. Абсолют. Кладут вырванное сердце человека, со всей его накопленной грязью, грехами и ложью, на одну чашу. А невесомое перо правды — на другую. Она замолчала, словно ей вдруг остро не хватило спёртого, пыльного воздуха. Грудь её тяжело вздымалась. — Если сердце легче пера… или хотя бы встало вровень с ним — человек считается чистым. Его пропускают дальше. За черту, к вратам. А если оно тяжелее…

— Что бывает, если оно тяжелее? — я не мог оторвать напряжённого, воспалённого взгляда от каменных обрубков жил, живо представляя, как это сердце с глухим, влажным стуком падает на чашу. — Тогда его не пропускают никуда, — глухо, как из-под двух метров сырой земли, сказала она.

Она не стала вдаваться в жуткие подробности и объяснять, куда именно девают тех, кого «не пропустили». В какие именно тёмные области их швыряют, на какие муки обрекают. А я благоразумно не стал вытягивать из неё эти краеведческие сведения. По тону её дрожащего голоса, по тому, как испуганно, по-птичьи сжались её худые плечи, предельно ясно выходило, что лучше мне этого не знать. Желательно никогда. Моя психика и так в последнее время держалась исключительно на изоленте и матерном слове.

Я стоял и неотрывно смотрел на эти исполинские, давящие весы. И услужливая память тут же, без спроса, подкинула мне яркую, как вспышка, картинку. Пыльный, залитый зноем двор с семью входами, который мы проходили. И у каждых каменных весов там была грубо, с лютой звериной яростью отбита тяжёлой кувалдой правая чаша. И голос Сандры тогда, сухой, деловитый, как щелчок кнута: «Нас взвесили и пропустили». Те весы во дворе стояли безнадёжно сломанные. Выведенные из строя чьей-то злой, отчаянной волей, чтобы суд не состоялся. А эти, здесь, в этой запертой каменной коробке, были абсолютно целы. Обе чаши на своём законном месте, цепи натянуты в тугую струну, перо и изувеченное сердце замерли в вечном, напряжённом равновесии. Кто-то вырезал их здесь, кропотливо, до последней микроскопической выемки. Вырезал, вложив в это всю душу, а потом просто сел под ними. Привалился спиной к холодному камню и просидел семьсот с лишним долгих, сводящих с ума ночей, глядя воспалёнными глазами в пустой дверной проём. И его так никуда и не пропустили. Ни с лёгким пером, ни с тяжёлым сердцем. Его вообще забыли взвесить.

Я медленно переводил взгляд от торжественной процессии слева к неумолимым весам справа и чувствовал, как колючий, пронизывающий холод пробирается под самые рёбра. Это был никакой не дом. Это было не случайное убежище от бури. Это чья-то масштабная, жуткая картинка про смерть. Выбитый в твёрдом камне грандиозный комикс для покойников. И тот безымянный безумец, что резал свои аккуратные зарубки, просто сидел внутри этой картинки, под весами и похоронным шествием, и монотонно, день за днём считал свои уходящие во тьму ночи. Весёлое, мать его за ногу, соседство. Пять звёзд, не меньше. Мы забрались в чей-то чужой, заботливо подготовленный склеп и теперь сидим тут, делим воду по глотку.

— Тут ещё рамка есть, — внезапно, разрушая давящую тишину, раздался голос Сандры со стороны лаза. Она сидела в полной, непроницаемой темноте, не видя ни слабого огня Арианы, ни искусной, детальной резьбы на стенах. Но её звериный слух уловил, как мы замерли и притихли, разглядывая камень. Она безошибочно, по нашему дыханию поняла, что там есть что-то важное. — По самому верху идёт. Я вчера ночью, когда вслепую искала выход, вела по ней рукой. Сначала там всё гладко, совсем гладко — а потом вдруг ямки начинаются. Выбитые ямки. Ритмично так.

Я послушно поднял глаза выше уровня фресок, задирая голову. Заныла шея. Точно. Над безмолвной процессией псоглавых и над