Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

— Она не идёт на глину. Стоит на месте. — Пауза, и затем совсем тихо, срывающимся шёпотом: — Марк, она вообще не слушает твой звон. Она нюхает. Идёт на кровь.

* * *

Понимание собственной непроходимой тупости никогда не приходит через голову, постепенно и вежливо. Оно не стучится в дверь, не раскладывает доводы по полочкам. Оно бьёт под дых с размаху, вышибая скудный воздух из лёгких. И тогда я понял свою ошибку. Понял её всю, до самого горького, обидного дна — разом, застыв на ободранных коленях в густой, как дёготь, темноте, судорожно сжимая потный, выскальзывающий костяной резец в онемевшем кулаке.

Кровь стучала в висках так отчаянно и гулко, что я всерьёз испугался: тварь снаружи услышит этот жалкий барабанный бой раньше, чем унюхает мой запах. Левая ладонь, которую я сам себе щедро располосовал лезвием буквально пару минут назад, горела ровным, тягучим огнём. Наживка. Великолепная, сочная наживка из свежей человеческой плоти. Я только что старательно вымазал ею россыпь битых глиняных черепков у самого входа в лаз, отполз глубже в каменную кишку и затаился, твёрдо уверенный в своей исключительной хитрости. Я сидел, вдыхая вековую каменную пыль, вслушивался в тишину — и внезапно почувствовал себя самым невероятным кретином в этой степи.

Этот трюк я уже показывал. Вот в чём была беда. Степь видела его однажды — там, у столба, когда мы только бежали к гряде и я откупился от стаи маленьким разбитым кувшинчиком с кровью. А степь никогда не забывает того, что увидела. Это мы, люди, можем дважды с разбегу наступить в одну и ту же выгребную яму и оба раза искренне удивиться запаху. Области работают иначе. Степь — жадная, древняя, злопамятная дрянь. Она забрала наш вдох, выпила наш пот. Она забрала наше короткое «здесь» и моё дурацкое имя, которое я неосторожно выкрикнул во тьму. Она забрала и звон глиняной обманки над мокрым камнем — всё, что мы сделали при ней хоть раз, впечаталось в неё намертво, стало её нерушимым правилом.

Эхо здесь носит только старое. И эта тварь, вытканная из местной темноты и выкормленная старым, на старое больше не велась. Я, как дешёвый балаганный фокусник, совал ей вчерашнюю затасканную приманку, надеясь обмануть повтором, а она пришла за сегодняшней, горячей, бьющейся в жилах кровью. Ей не нужен был окровавленный глиняный мусор. Ей нужен был тот, кто его окровавил. Я сам.

Мёртвое носит старое. Я сам вывел это правило три долгие ночи назад. Сам его понял, сам разжевал для девчонок, — и сам же о него с размаху споткнулся в темноте, на полуслове, в шаге от чужих зубов.

Звон был мёртв. Черепки у входа лежали бесполезным, остывающим мусором. Осталась только кровь. Осталась наживка, которой я так щедро мазал эти проклятые камни, распарывая себе ладонь. Осталось одно: быть этой наживкой самому. Отличный план. Замечательное начало карьеры сновидца. Хоть сейчас в учебники.

— Идёт, — выдохнула Сандра резко.

Её голос ударил сверху, из невидимого зала, где они с Арианой прятались в относительной безопасности, и от этого звука мелкая сухая крошка посыпалась со сводов мне прямо на затылок. Слова упали в темноту тяжело, как брошенные камни.

— На тебя. На запах. В устье лаза, прямо.

В её голосе не было ни дрожи, ни бабьего визга. Сандра умела бояться молча, до скрипа стиснув зубы, и эта её ровная, суховатая прямота сейчас пугала меня больше любой истерики. Раз слепая девчонка говорит «идёт» таким мёртвым тоном — значит, эта дрянь уже переступила порог нашего хрупкого укрытия. Значит, время на раздумья вышло.

Я перевёл дыхание, сглотнув сухую пыль. Раз приманка из битой посуды не уводит зверя — пусть приманкой буду я. Другого куска свежего мяса в этой абсолютной слепоте под рукой как-то не нашлось.

Я перестал возиться со звенящими черепками, перестал пытаться обмануть древнюю степь. Крепко, до побелевших костяшек зажал костяной резец в правой руке и медленно, стараясь не шуметь, подался назад. Вглубь узкого лаза. Левую, порванную кисть я волочил по каменному полу, не жалея содранной кожи. Я буквально втирал свою кровью в каменное крошево, чтобы железный, сырой запах шёл впереди меня, густой и плотный, как корабельный канат. Чтобы он манил, тащил тварь за мной, уводил её в тесноту от девочек, что затаились наверху.

Горло лаза вдруг стало теснее. Я не мог этого увидеть — глаза в такой густой, непроницаемой черноте можно было вообще закрыть за ненадобностью, — я это почувствовал кожей. Темнота прямо передо мной сгустилась, налилась свинцовой тяжестью, выдавила из узкого каменного прохода остатки спёртого воздуха.

А потом сверху, прямо на потное лицо, дохнуло сухим.

Это не было дыханием живого, тёплого существа. Это был сквозняк из давно вскрытой, высушенной могилы. Без запаха пасти, без влаги, без тепла. Просто мёртвое, направленное движение стылого воздуха, которое безошибочно сказало мне: она здесь. Она сунулась в каменную кишку следом за мной. Влезла в ловушку.

Беззвучная.

Вот что было самым паршивым. Самым выматывающим жилы. Если бы она рычала, если бы скулила, влажно сопела или хотя бы скребла когтями, я бы точно знал, где она находится, на каком расстоянии. Но шакал не дышал. Он просто втекал в пространство, заполняя его своим жутким, давящим присутствием. Отсутствие звука давило на перепонки сильнее вопля.

Но шакал не дышал, зато лез он по чужой битой глине. Степь степью, её извращённые законы могли выворачивать наизнанку что угодно, но вес и камень в этой норе ещё работали по-нашему.

— Хрустит! — Голос Сандры внезапно зазвенел сверху, остро ударившись о низкие своды. В нём прорезалась тонкая, режущая струна крайнего напряжения. — Лезет за тобой! Левее тебя, выше — там лапа, и вторая следом!

Левее. Выше. Легко сказать. Я не видел ни зги. Перед глазами плыли дурацкие, мутные жёлтые круги — от тупой боли в порезанной руке, от нехватки кислорода в тесном лазе и от жуткого, первобытного страха. Зато Сандра, сидевшая невидимой птицей наверху, собирала тварь по звуку. По каждому шороху битой глины под её тяжёлыми лапами. И её отрывистое «левее, выше» ложилось мне прямо в руку вернее всякого острого зрения.

Я подобрался, до боли упёрся голыми пятками в шершавый каменный пол, пружиня всё тело. И ткнул резцом туда, куда она сказала. Наугад. Жёстко, низко, от самого плеча, вкладывая в этот слепой выпад всю свою нерастраченную, кипящую злость на этот проклятый мир.

Резец глухо чиркнул по чему-то твёрдому. Звук был