Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

большими оптимистами в этом отношении были министр торговли и промышленности Коновалов и либеральные промышленники из его Прогрессивной партии. В середине марта Коновалов подтвердил, что его министерство отвечает за достаточное обеспечение промышленности сырьем. 16 марта 1917 года правительство затребовало от Земского союза и Союза городов предложений о путях увеличения масштабов мелкого кредита посредством реформирования местных кредитных учреждений[839]. Министр финансов Терещенко, как будто бы игнорировавший угрозу инфляции, тоже положительно реагировал на требования промышленных и коммерческих групп. В число его первых шагов входила экспансия промышленных кредитов, выдававшихся как самим министерством, так и через ВПК, и директива о том, чтобы ВПК ускорили заключение новых контрактов с оборонными предприятиями по более высоким закупочным ценам. По одному сообщению, рост издержек на сырье и рабочую силу за 1916 год оценивался примерно в 400 %. Поэтому пересмотр контрактов обошелся бы государству еще в несколько миллионов рублей. Кроме того, предусматривалась непрерывная поддержка государством подрядчиков, работавших на оборону, несмотря на то что организация этой поддержки перестраивалась «на основе демократических принципов»[840].

Ради этого Терещенко сформировал представительную комиссию, которой было поручено пересмотреть выплаты частным компаниям и расширить круг предприятий, имевших право на получение государственных кредитов. Что же касалось помощи населению, министр финансов сообщил репортерам, что вполне может быть учреждена государственная монополия на сахар и чай, призванная покончить с их нехваткой и обеспечить снижение цен. Также повышался размер пособий солдатским семьям, хотя это увеличивало финансовые обязательства государства за один только 1917 год еще примерно на 500 млн руб. Между тем его друг и коллега Коновалов организовал свою собственную комиссию по «военно-технической» поддержке и назначил товарища министра П. И. Пальчинского, имевшего хорошие связи с петроградскими промышленниками, банкирами и синдикатами, «особым уполномоченным» по снабжению промышленности металлами и топливом[841].

Более того, при том что многие промышленники на словах выступали против государственного вмешательства, их собственная зависимость от государства лишь выросла по сравнению с тем, что имело место всего несколько недель назад, при царском режиме, по причине непрерывных требований о повышении заработной платы и продолжавшихся проблем со снабжением. На состоявшемся в конце марта 1917 года Торгово-промышленном съезде говорилось о «кризисе» в сфере добычи и поставок топлива. И хотя влиятельная организация владельцев горнорудных предприятий противилась монополизации, ее руководитель Н. Ф. фон Дитмар выступал за более существенное государственное вмешательство. Он требовал от правительства обеспечивать предприятия рабочей силой, наладить снабжение продовольствием и гарантировать поставки других товаров первой необходимости[842]. 28 марта 1917 года Исполком Совета съездов промышленников создал специальный комитет для разработки законопроекта о военно-заводской трудовой повинности для тех отраслей, которые в ней наиболее нуждались. В заявлении этой группы 17 апреля 1917 года предлагалось распространить трудовую повинность и на мужчин и на женщин[843]. К тому моменту практически все секторы экономики обращались к новому демократическому государству за содействием. На помощь государства рассчитывали и крестьяне, которым предстоял сбор озимых. Из Иванова, наряду с Костромой летом 1915 года ставшего центром кровавых забастовок, пришла экстренная телеграмма о том, что из-за проблем со снабжением под ударом оказались 50 тыс. рабочих мест. Н. Н. Кутлер, вернувшись с Урала, сообщал об «отсутствии законности» и о том, что государство должно взять на себя оплату труда уральских рабочих непосредственно из казенных средств[844]. И Министерство финансов во главе с Терещенко, и Министерство торговли во главе с Коноваловым были завалены новыми требованиями о займах.

В каждом из Больших сюжетов о русской революции — как в то время, так и впоследствии — подчеркивалось углубление социальной поляризации. Явным ее отражением стала консолидация коммерческих и торгово-промышленных кругов вокруг своих собственных интересов и социальной идентичности. Социальная идентичность и партийные интересы по обе стороны российского классового и сословного водораздела укреплялись на фоне мартовских и апрельских попыток нового режима двоевластия справиться с дефицитом товаров. Из-за этого на смену почти всеобщему сплочению, стоявшему за свержением царской власти, пришло разделение на два обширных и все более явно противостоявших друг другу социальных блока. Большие сюжеты демократических социалистов и большевиков с легкостью оперировали такими абстракциями, как «буржуазные» и «рабоче-крестьянские» силы, причем в отношении последних все чаще употреблялось понятие «демократия». Что же касается либерально-демократического Большого сюжета, то он предпочитал использовать в отношении одной из сторон этого раскола понятие «собственники», а не «буржуазия», так как оно четко указывало в качестве ключевого элемента, стоявшего за усилением социального антагонизма, на право собственности как таковое, считавшееся многими либералами основой прогресса и современного государства. Разумеется, поляризация такого рода далеко зашла еще до 1917 года, особенно обострившись, как отмечали многие, накануне Первой мировой войны. После февраля 1917 года ее диктат был отчасти ослаблен возможностями роста благосостояния, которые как будто бы обещала революция и которые стали источником новых опасных конфликтов в ситуации, когда дефицит сохранялся, а роста благосостояния так и не произошло.

Впрочем, в марте и в начале апреля на первом месте стояло не право собственности или проблема антагонистических социальных интересов. Главный вопрос, по сути, заключался в том, следует ли укреплять практики и ценности военного капитализма в обстановке политической свободы, пришедшей в Россию, или же, наоборот, посредством государственного вмешательства в экономику вести революционную Россию к более расчетливо спланированной версии демократического социализма. Если либеральные министры понимали, что дефицит продовольствия и соответствующая уязвимость делают необходимой новую хлебную монополию, пагубную для интересов частных хлеботорговцев и их рынков, то почему же монополию и прибыль, которую она способна принести, нельзя было распространить и на другие товары первой необходимости? Более того, такой точки зрения, судя по всему, придерживались наряду с другими товарищ министра торговли и промышленности Пальчинский, новый уполномоченный правительства по снабжению промышленности металлами и топливом, и П. П. Мигулин, влиятельный редактор «Нового экономиста». По мнению Мигулина, существенная поддержка, оказываемая на высочайшем уровне, подразумевала необходимость дальнейшего государственного вмешательства в сфере экономического контроля и регулирования[845].

Несомненно, так же считало и руководство Петроградского совета, укрепившееся благодаря возвращению из сибирской ссылки таких видных деятелей меньшевистского движения, как И. Г. Церетели. Будучи умеренным политиком, готовым к сотрудничеству с «буржуазными» элементами ради построения социал-демократического строя, Церетели тоже выступал за расширение роли государства в экономике, но такое, которое бы не только обеспечивало поддержку владельцам заводов и усиливало уважение к праву собственности, но и облегчало положение рабочих и крестьян. Однако множившиеся день ото дня Советы рабочих депутатов становились резонаторами, в которых резкие тона голосов нужды сплетались с чем-то средним между требованиями и ожиданиями, а сельские сходы и новые Советы крестьянских депутатов кое-где уже готовы были взять дело в свои руки. В Москве и Петрограде депутаты отправились на заводы с целью «все уладить», согласно протоколам заседаний Московского совета. Под этим обычно