Читать книгу - "После нас ничего не осталось - Даша Черничная"

Откладываю КТ, рассматриваю показатели крови.

— У нас нет времени, Тома, — напряженно говорит Петр.

— Вы смотрите КТ, предполагая самые страшные варианты исхода, но… — толкаю по столу лист с распечаткой, — но вы забыли про кровь. Обрати внимание на натрий.

Олейник хмурится.

— Упал, — тихо говорит он. — Но как-то слишком резко. Мы контролировали инфузию.

— После черепно-мозговой травмы контроль — это иллюзия, — ровно отвечаю я. — Синдром неадекватной секреции АДГ. Организм сам начинает удерживать воду.

Я смотрю на Петра, не говорю, что нужно делать, он и сам знает.

— Рашид, аккуратно поднимаем натрий, — командует ассистенту. — Очень аккуратно. Без рывков.

— Без последствий? — спрашивает Демьян Родионович.

— Если не наделаем глупостей сейчас — максимум слабость, временная заторможенность. Мозг это переживет.

Мужчины оживляются, переглядываются, начинают спешно обсуждать схему дальнейших действий, а я сажусь на небольшой диванчик и понимаю, что на моем лице появляется улыбка.

Странная, давно забытая эйфория раскрывает крылья-обрубыши за моей спиной, создавая иллюзию силы.

Когда в распахнутую дверь взбешенным зверем влетает Илья, все замирают. Он поворачивается к Демьяну Родионовичу:

— Я ведь запретил ей приближаться к моей дочери!

Глава 11.

* Тамара *

Атмосфера в кабинете накаляется как медный провод — все замирают, не шелохнувшись.

Я остаюсь сидеть на небольшом диванчике. Можно было бы сбежать, оставив главврача самого разгребать дерьмо, которое сейчас польется из моего бывшего, но я не могу пошевелиться.

Едва войдя в кабинет Олейника, бывший муж принес с собой неконтролируемый страх, который острыми щупальцами оплетает мои конечности.

Демьян Родионович бросает на меня взгляд. На секунду в нем мелькает сочувствие, но оно быстро испаряется, и главврач поднимается на ноги, расправляя плечи.

— Илья Маркович, Тамара Валентиновна к вашей дочери не приближалась, — говорит уверенно и спокойно, затем поворачивается к Олейнику: — Займитесь Софией. Вы поняли, что нужно делать.

София.

Имя кажется мне красивым.

Назвала бы я так свою дочь? София Ильинична будто не очень гладко звучит, но кто я такая, чтобы давать оценку?

Я понимаю, что, размышляя над этим, игнорирую собственный страх перед Лазаревым. Он зол, взбешен, и я уверена, под пиджаком у него найдется пистолет, чтобы пристрелить нас всех.

Петр и Рашид уходят, оставляя нас втроем.

— Моя дочь в коме, а вы тут чаепитие устраиваете? — выплевывает Лазарев, кивая на чашку на столе Олейника.

Готова поклясться — она стоит там не первый день, но попробуй это сейчас объяснить взбешенному отцу.

— Илья Маркович, мы проводили консилиум по состоянию вашей дочери. — Главврач старается держать лицо, но я все равно вижу, что он нервничает. — Ситуация непростая, мы искали решение проблемы.

Только теперь я понимаю, почему они меня позвали.

Им тупо страшно, а я высказала стороннее мнение, на которое они могут опереться.

Это оно и есть —откровенное запугивание, когда врач боится родителя своего пациента настолько, что сильно опасается принять неверное решение.

— Думаю, что в ближайшие часы мы выведем Софию из комы. Мы уверены в благоприятном исходе. Олейник — лучший нейрохирург области.

— Она вообще не должна была впасть в кому! — Илья больше не кричит, но давит голосом похлеще крика. — Если ваш хваленый Олейник такой замечательный специалист, какого хера моя дочь в коме?

— Сейчас всем нужно успокоиться. Мы не могли этого спрогнозировать, но на данный момент делаем все возможное, и Тамара Валентиновна нас консультирует.

Лазарев резко поворачивается ко мне, надвигается, приближается шаг за шагом.

Он подходит ко мне вплотную, но не касаясь. Мои колени и его ноги в паре сантиметров.

Илья возвышается надо мной, и я машинально поднимаю на него глаза. Чувствую себя жалкой, никчемной по сравнению с ним.

— Тамара Валентиновна больше не нейрохирург, как она может вас консультировать? – спрашивает у главного, но с меня не сводит тяжелого, ледяного взгляда.

— Нам нужны теоретические знания Тамары… — закашливается, — Тамары Валентиновны.

Илья склоняет голову набок и кивает мне.

— Что ты им насоветовала? Отыгралась на моей дочери? — хлестко бьет вопросом.

Я дергаюсь, практически незаметно рефлекторно веду головой, и он, конечно, это видит.

— Это только ты отрываешься на ни в чем не повинных детях, Лазарев, — я говорю тихо, но ни в одном моем слове нет покорности и смирения. Лишь такая же, как и у него, ненависть.

Демьян Родионович демонстративно откашливается и пытается взять ситуацию под контроль.

Жаль… я должна была его предупредить, что с Лазаревым как со стихией — бороться бесполезно. А порой даже губительно.

Не двигаясь с места, он оборачивается на главного:

— Что она вам тут на уши навешала? — спрашивает со злостью. — Ее словам можно доверять?

— Тамара Валентиновна обратила внимание на одну важную деталь в анализе крови, мы считаем, что проблема в ней.

— Какого хера твой хваленый Олейник это не увидел?

— Мы искали в другом месте. Для этого и нужны консилиумы, Илья Маркович.

Я сжимаю пальцы в замок, чувствуя, насколько они ледяные, но не шелохнусь.

Лазарев прошивает взглядом главного, а потом говорит резко:

— Вышел.

Демьян Родионович растерянно поправляет очки:

— Что, простите?

— Олег! — рявкает Илья, и в кабинет заходит его амбал, которого я вижу впервые. — Выведи его, — кивает на главврача.

Я напрягаюсь, понимая, что этот разговор тет-а-тет не будет вежливым.

— Что вы себе позволяете! — возмущенно говорит главврач, но его сопротивление ломается под силой амбала Олега.

Дверь с грохотом захлопывается, и я перевожу взгляд с нее на Лазарева.

Он так и возвышается надо мной, всматриваясь в мое лицо.

На работе я обычно не крашусь, но перед тем как приехать сюда, я встречалась с Юлей, поэтому сделала неброский макияж и даже надела легкое платье.

Он все замечает, все видит. Ни одна деталь не остается незамеченной.

Илья кладет руку на спинку дивана, наклоняясь надо мной.

Я не ерзаю, сижу, словно примерзнув, не сдвигаюсь ни на миллиметр, лишь двигаю глазами, чтобы не разорвать зрительный контакт.

Его лицо находится близко к моему. Последний раз он был настолько близко ко мне десять лет назад.

Я замечаю морщины в уголках глаз, небольшой шрам у виска, которого раньше не было.

Что видит он на моем лице?

Груз пережитой боли?

Или же… как он сказал? Ничего? Пустоту.

Илья ведет головой,