Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

class="p1">Но у меня за три года выработалась привычка, которой я обязан тетради: если нельзя записать, надо запомнить не текст, а порядок. Дата, район, объект, сколько человек. Двадцать два пункта.

Я выписал девятнадцать.

Три вспомнить не смог и оставил пустые строки, чтобы не подгонять.

Потом взял карандаш и стал ставить точки.

Дорохов вернулся в одиннадцатом часу, увидел карту и остановился в дверях, не снимая шинели.

- Ковалёв, это что у тебя?

- Это работа.

- Это не работа, - не согласился он. - Работа у тебя в папке лежит. А это ты для себя делаешь.

Он подошёл и поглядел на точки.

- Что ты тут отмечаешь?

- Подрывы на гражданских объектах после сорок пятого года, - я не стал поднимать головы. - Колодцы, мельницы, огороды, подвалы.

Дорохов постоял.

- И что, они как-то ложатся?

Я поглядел на карту.

Они ложились.

Не кучей и не разбросом, а полосой: от Полоцка на юго-восток, через Могилёвскую, в Брянскую, с загибом на Орловскую. Полоса шириной километров в сто пятьдесят.

- Ложатся, - подтвердил я. - И знаешь, на что похоже?

- На что?

- На маршрут, - я поставил последнюю точку. - Человек не сидит на месте. Он идёт.

Дорохов наконец снял шинель.

- Ковалёв, а ты сколько ночей уже не спишь?

- Третью ночь пошла.

- Оно того стоит?

Я поглядел на девятнадцать точек, из которых одна была Гнилицы, и в Гнилицах был огород, и на огороде четырнадцатилетний Витька Соломин показывал приятелям жестяную банку.

- Стоит каждой из них, - подытожил я.

***

В лагерь я приехал на следующее утро, в девять двадцать, как всегда.

Хальм уже работал.

Он поднял голову, отодвинул чернильницу к краю стола - этот жест у него был вместо «здравствуйте» - и придвинул ко мне лист.

- Товарищ младший лейтенант, объект девяносто один. Я имею затруднение с ориентиром.

Я сел напротив и положил перед собой тетрадь.

И три часа мы работали как обычно: он вспоминал дорогу от машины, я задавал вопросы про крепление, и к обеду мы закрыли девяносто первый и девяносто второй.

А про Бреслау я не спросил ни разу.

Он это заметил.

Я увидел, как он это заметил: на втором часу он два раза поднял на меня глаза не по делу, а на третьем - переспросил вопрос, который слышал прекрасно.

И перед самым обедом положил карандаш вдоль края листа.

- Товарищ младший лейтенант, я имею наблюдение.

- Говорите ваше наблюдение.

- Вчера вы не приехали, - выговорил он. - Сегодня вы приехали и не задали мне ни одного вопроса про инструкцию из Бреслау.

Он поглядел на меня поверх очков.

- Это значит, что вчера вам про неё рассказали.

Я молчал.

Хальм снял очки и стал протирать их рукавом - медленно, тщательно, как делал всегда, когда собирался выговорить то, что обдумывал долго.

- Тогда я вам скажу одну вещь и больше не буду её повторять, - начал он. - Человек, фамилию которого я знаю, не был немцем.

Он надел очки.

- Он и сейчас не немец.

Я положил карандаш.

- Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

- Понимаю совершенно точно, - подтвердил Хальм. - Я вам отдал половину.

Он сложил руки на столе.

- Фамилию я не назвал. Я назвал признак. По признаку вы его не найдёте, потому что таких людей у вас много. Но вы теперь знаете, что искать не в лагерях.

- Зачем вы отдали половину?

Он подумал.

И ответил не сразу, а очень обстоятельно, как отвечал на вопросы по объектам.

- Потому что вы вчера не приехали, а сегодня приехали и не спросили, - начал он. - Человек, которому дали приказ спрашивать, спрашивает в первый час. Вы не спросили за три часа.

Он поглядел на меня поверх очков.

- Это значит, что вам не приказали. Это значит, что вы решили сами.

- И что из этого следует?

- Из этого следует, что я имею дело с вами, а не с вашим ведомством, - выговорил он. - А с вами я имею дело второй месяц и знаю, чего вы стоите.

Он придвинул к себе чистый лист.

- Товарищ младший лейтенант, теперь я имею просьбу, и она не по объектам.

- Говорите вашу просьбу.

- Когда вы его найдёте, - Хальм положил ладонь на лист. - Я хочу быть в той комнате.

Я поглядел на него.

- Зачем вам это?

Он снял очки и положил их на стол, и глаза у него были светлые, серые, с покрасневшими от письма веками.

- Затем, что я его учил, - признал он. - И я его учил хорошо. Я имею в этом свою часть, и я хочу поглядеть, что из неё вышло.

Он надел очки.

- И ещё затем, что он ставит их сейчас. Не в сорок четвёртом. Сейчас.

Он придвинул ко мне чертёж объекта девяносто три.

- А это уже не война. Это что-то другое, и у меня нет для этого слова ни на одном языке.

***

Я вышел из лагеря в четвёртом часу и до самой станции шёл пешком, хотя за мной присылали машину.

Четыре километра по раскисшей мартовской дороге, мимо торфяных карт, залитых чёрной талой водой, мимо жердей с трафаретными номерами.

И всю дорогу я думал не про ученика, не про банку из-под консервов и не про полосу от Полоцка на юго-восток.

Я думал про то, что человек, у которого я второй месяц беру показания, только что попросился со мной в одну комнату - и я поймал себя на том, что не сказал ему «нет».

Я вообще ничего ему не ответил.

Я перевёл разговор на объект девяносто три, и мы его закрыли за сорок минут, и это было самое честное, что я мог сделать.

Потому что ответить мне было нечего.

Он был мне нужен. Не как источник и не как пленный, а как единственный человек на земле, который держал в руках ту же доску с той же фаской и понимал, что она означает.

Вот это и есть самое поганое.

Ты можешь всю войну идти по следу одного человека, а потом сесть с ним за один стол - и ровно через два месяца обнаружить, что вы теперь вдвоём идёте по следу третьего.

Глава 4