Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- А наглядел я вот что, - он стал загибать пальцы. - Первое: ты не знал ни одной нашей песни. Ни одной, Пётр. Ребята вечером поют, а ты сидишь и рот открываешь не в такт.

Я сидел и молчал.

- Второе: ты не умел крутить самокрутку. Вообще не умел, тебя Ерохин учил на третий день. А по бумаге ты из рабочей семьи, с завода.

Он загнул третий.

- Третье: ты ложку держал не так.

- А как надо было держать? - не понял я.

- А так, как господа держат, - он показал. - Не всей горстью, а вот этак, тремя пальцами. Я на тебя поглядел и подумал: либо из бывших, либо не из наших мест.

Он загнул четвёртый.

- Четвёртое, и это уже было серьёзно. Ты в разговоре два раза сказал слово, которого я не знал.

- Какое именно это было слово?

Панкратов подумал.

- Одно я забыл, - признал он. - А второе помню: «ноль-целых». Ты сказал: «ноль целых восемь десятых метра». Пётр, у нас никто так не говорил. У нас говорили: без малого метр.

Он взял самокрутку.

- Вот тебе четыре штуки. А было их у меня штук двадцать.

Я сидел в сторожке, в Вязьме, в апреле сорок седьмого года, и у меня на спине была холодная рубаха.

Четыре года.

Четыре года я считал, что держался хорошо.

- Николай Фёдорович, а почему вы никому не сказали? - прямо спросил я.

И вот тут он сделал то, чего я не ждал.

Он засмеялся.

Смеялся он тихо и коротко, потому что дышал на три четверти, и от смеха у него перекосило правое плечо.

- Так я же сказал, - подытожил он.

Я поднял голову.

- Кому вы сказали? - не понял я.

- Северцеву, - он отпил из кружки. - Второго июля, в Понырях, после того как погреб разгрузили. Я к нему подошёл и говорю: товарищ капитан, у меня к вам разговор про красноармейца Ковалёва.

Я сидел не дыша.

- И что он вам на это? - не выдержал я.

- А он на меня поглядел и говорит: старшина, я вас слушаю, только сперва ответьте мне на один вопрос, - Панкратов поставил кружку. - Он спросил: старшина, вы считаете, что Ковалёв работает против нас?

- А вы что ему ответили? - уточнил я.

- А я что. Я сказал: никак нет, товарищ капитан. Он работает за нас, и работает лучше всех, кого я видел.

Панкратов поглядел на меня.

- И тогда Северцев мне говорит: старшина, вот и я так считаю. А раз мы с вами так считаем, то давайте с вами условимся: пока он работает за нас, мы с вами не будем выяснять, откуда он такой взялся.

Он помолчал.

- И добавил: а если начнём выяснять - у нас его заберут, и вместо него пришлют кого пришлют.

Я сидел в сторожке и глядел на печку.

Северцев.

Он всё знал с начала июля сорок третьего года.

И работал со мной ещё год.

- Николай Фёдорович, а он больше ничего не говорил? - не отпустил я.

- Говорил, - подтвердил Панкратов. - Он мне сказал третью вещь, и вот её я тебе передам слово в слово, потому что я её четыре года ношу и не знал, кому отдать.

Он выпрямился, насколько мог.

- Он сказал: старшина, у нас война. На войне спрашивают не «кто ты», а «что ты умеешь». А после войны будут спрашивать «кто ты», и тогда ему придётся тяжело. Вот тогда, если мы с вами живы будем, мы ему и поможем.

Панкратов поглядел на меня.

Я сидел и молчал.

- Вот я и помогаю, - подытожил старшина. - Как умею.

Мы просидели молча, наверное, минут пять.

Печка потрескивала, за окном было черно, где-то далеко, на путях, работал маневровый.

- Николай Фёдорович, вы меня простите, - попросил я наконец.

- За что это?

- За то, что я вам четыре года врал, - признал я.

Панкратов отмахнулся здоровой рукой.

- Пётр, ты мне не врал, - не принял он возражения. - Врёт тот, кто выгоду имеет. А ты ходил на скаты и снимал то, чего до тебя никто снять не мог.

Он подкинул щепу.

- Ты мне не соврал ни разу. Ты мне просто не всё сказал. Это, брат, разные вещи, и на войне их отличают лучше, чем в мирное время.

Он поглядел на меня.

- А теперь я тебя спрошу, и ты мне тоже можешь не всё сказать.

- Спрашивайте, Николай Фёдорович, чего уж теперь.

- Ты откуда?

Вот он, вопрос.

Четыре года я боялся, что мне его задаст Крутов, и готовил на него шестнадцать вариантов ответа, и все шестнадцать были враньё.

А задал мне его старшина Панкратов, в сторожке, у печки, и я вдруг понял, что врать не буду.

- Николай Фёдорович, я вам отвечу, и вы мне не поверите.

- А ты отвечай, а верить - это уж моё дело.

Я поглядел на него.

- Я из другого времени, Николай Фёдорович.

Панкратов не пошевелился.

- Это как понимать?

- Буквально понимать, - я поглядел на печку. - Я родился много позже. Я служил сапёром, снимал то, что осталось от этой войны. А в июне сорок третьего я очнулся под деревней, в воронке, и на мне была красноармейская форма.

Старшина взял самокрутку.

Она погасла, и он её раскурил, и делал это, как всё делал, очень обстоятельно.

- Много позже - это сколько?

- Я вам этого не скажу, Николай Фёдорович, - не согласился я.

- Почему не скажешь?

- Потому что вы тогда захотите узнать, чем всё кончится, - я поглядел на него. - А этого знать нельзя никому, и мне в том числе.

Панкратов затянулся.

И покивал - медленно, как кивают собственным мыслям, и я вспомнил, что ровно так же кивал Хальм, и от этого мне стало совсем нехорошо.

- Ну, ясно, - подытожил он.

- Что вам ясно? - не понял я.

- То и ясно, что я себе примерно так и объяснял, - он поглядел в печку. - Я, Пётр, конечно, до такого не додумался. Я думал проще: либо ты из бывших, либо тебя откуда-то нам