Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

как кормят. На столе стояла жестяная кружка, лежал хлеб, накрытый полотенцем, и стопка старых накладных, которые он употреблял на самокрутки.

- Ты ешь, - распорядился он и подвинул хлеб. - Ты с дороги, а я тут при пайке.

- У меня свой паёк, я из управления, - не согласился я.

- Из управления, - повторил он и поглядел на мои погоны. - Младший лейтенант. Пётр, а ты почему младший-то до сих пор?

Я не сразу нашёлся.

- Так уж вышло, Николай Фёдорович.

- Ничего у нас так не выходит, - не согласился он. - У нас всё выходит по бумаге. По какой бумаге ты у нас четвёртый год в младших?

Я поглядел на печку.

- По той, что я с сорок пятого был под проверкой.

Панкратов долго молчал.

Потом достал накладную, оторвал полосу и стал сворачивать.

- Проверка, - выговорил он наконец. - А по какому поводу?

- По поводу того, что я слишком много знал про немецкие заграждения.

- Это которые ты нам на хуторе объяснял? - уточнил он.

- В том числе.

Он послюнил край и заклеил.

- Ну да, ну да, - подытожил он. - Знал. Ты, Пётр, тогда знал такое, чего Северцев не знал, а Северцев был не дурак.

Он прикурил от печки.

И вот тут я понял, что разговор, ради которого я ехал шестьсот с лишним километров, начнётся не тогда, когда я его начну, а тогда, когда он сам захочет.

Поэтому я стал спрашивать про другое.

- Николай Фёдорович, а вы как сюда попали?

- Обыкновенно попал, - отозвался он. - Меня в сорок четвёртом, в июле, под Ковелем накрыло. Осколок под правую лопатку, второй в лёгкое.

Он показал папиросой на грудь.

- Второй там и живёт. Его доставать нельзя, он у меня к сердечной сумке прилёг.

- Он у вас болит? - уточнил я.

- Не болит, а мешает, - поправил он. - Дышу я на три четверти. Бегать не могу, тяжёлое не могу, а сидеть и сторожить очень даже могу.

Он затянулся.

- Мне тут ничего, Пётр. Тепло, паёк, начальство не лютое. Восемь лет до пенсии досижу.

- А семья у вас есть? - спросил я.

Панкратов стряхнул пепел в консервную банку.

- Семьи нет, - выговорил он. - Была в Ржеве. Жена и двое. В сорок втором.

Я молчал.

- Ты не думай, я про это спокойно говорю, - он поглядел на меня. - Не потому, что отболело. Отболело оно не отболит. А потому, что если я про это не буду спокойно говорить, я тут повешусь на этих воротах, и кто тогда артель сторожить будет?

Он подкинул щепу.

- Ты лучше скажи, кто живой.

И я стал говорить.

Я говорил, наверное, час.

Про Ромку Соловьёва - что Гриша погиб в июле сорок третьего под Понырями, а Ромка дошёл до Берлина, демобилизовался в сорок шестом и живёт в Курске, работает на дорожном строительстве, и у него дочь.

Про Митрохина, который потерял ногу в декабре сорок третьего, но выучился на бухгалтера и сидит в Калуге.

Про старшину Гурьева, который нашёл заряд в орловской школе и служит теперь в Бобруйске.

Панкратов слушал и курил.

И когда я кончил, он долго ничего не говорил, а потом подытожил так:

- Значит, из отделения нас четверо осталось.

- Четверо, Николай Фёдорович, вместе со мной.

- Из десяти-то.

Он бросил окурок в банку.

- Ну, четверо - это много. У меня знакомый один тут, в артели, у него из роты двое.

***

Часов в восемь он поставил чайник.

И вот тогда, наливая кипяток в кружку, спиной ко мне, начал сам.

- Пётр, ты ведь не с приветом ко мне ехал.

- Не с одним приветом, это правда.

- И не поглядеть, как старик живёт.

- И поглядеть тоже.

Панкратов поставил чайник на печку.

И сел напротив, и поглядел на меня так, как глядел в сорок третьем, когда решал, посылать меня на скат или не посылать.

- Ну спрашивай, чего у тебя.

Я эту минуту готовил четыре года.

И когда она пришла, у меня получилось хуже, чем я репетировал.

- Николай Фёдорович, я хочу спросить вас про июнь сорок третьего.

- Спрашивай, чего уж там.

- Вы тогда, на третьи сутки, отправили Ромку за водой, а меня оставили у входа. Помните?

- Как не помнить.

- И сели рядом и молчали минут двадцать.

Панкратов взял кружку.

- И это помню.

Я поглядел на печку, потому что в глаза ему смотреть было тяжело.

- Николай Фёдорович, вы тогда что-то поняли.

Он не ответил.

- Вы поняли, что я не тот, за кого себя выдаю, - договорил я. - Я это по вашему лицу видел. И я четыре года думаю, что вы тогда поняли и почему ничего не сказали.

Панкратов поставил кружку на стол.

И полез за накладными, и стал сворачивать вторую самокрутку, и делал это очень долго, и я не мешал.

- Пётр, я тебе сперва расскажу, а потом ты меня спросишь ещё раз, - начал он наконец. - Потому что ты спрашиваешь не то.

- Тогда рассказывайте.

Он прикурил.

- Ты к нам пришёл двадцать второго июня. Я тебя принял и в тот же день послал на скат, потому что мне надо было поглядеть, чего ты стоишь.

Он затянулся.

- И ты пошёл. И лёг. И полчаса лежал и не работал.

- Я тогда не мог сообразить, с какой стороны заходить.

- Это я потом понял, - согласился он. - А тогда я лежал в двадцати метрах и думал: всё, дали мне дурака, сейчас он там ляжет навсегда.

Он стряхнул пепел.

- А потом ты стал работать. И я поглядел, как ты работаешь, и у меня, Пётр, внутри всё перевернулось.

- Почему у вас перевернулось? - не понял я.

Панкратов поглядел на меня.

- Потому что ты работал не как боец, - выговорил он. - Ты работал как человек, который уже сто раз это делал и один раз ошибся.

Он помолчал.

- У нас так работали трое на весь батальон, и все трое были кадровые, с финской. А тебе было девятнадцать лет по бумаге.

Он положил самокрутку на край банки.

- Вот с этого я и стал за тобой глядеть.