Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- Я эту папку вёл с июня сорок третьего, - начал он. - В ней сто девять листов. Ваше заявление из Ельца, справка военкомата, характеристика из школы, четыре ваших объяснительных и двадцать восемь донесений разных людей.

Он не убирал ладони.

- Я её возил с собой по трём фронтам. Я её дважды не сдал, когда полагалось сдать в архив. Один раз я за это получил выговор.

- Зачем же возили? - не понял я.

- Затем, что не мог закрыть, - ответил он. - И не мог открыть.

Он помолчал.

- Ковалёв, я за войну проверил около двух тысяч человек. Из них тридцать семь оказались тем, чем не должны были быть. И ни один из этих тридцати семи не был похож на вас.

- А на кого я похож?

- Ни на кого, - покачал он головой. - И вот это самое неудобное.

Он поглядел на меня.

- Я знаю про вас две вещи, которые не сходятся. Первая: вы не Пётр Ковалёв, четыре класса, слабый по арифметике. Это я знал уже в июле сорок третьего.

- А вторая?

- А вторая: за три с половиной года вы не сделали ни одного действия, которое я мог бы вменить.

Он убрал ладонь с папки и откинулся на табурете.

- Ни одного, Ковалёв. Я проверял. Я специально проверял, потому что мне надо было либо доказать, либо перестать.

- И что вы решили?

- Я решил перестать, - обронил он.

Он развязал тесёмки.

Вынул из папки один-единственный лист - верхний, - а остальное сдвинул ко мне.

- Забирайте себе, - велел он.

Я не сразу понял.

- Что забирать, товарищ подполковник?

- Дело, - поглядел он на меня. - Сто восемь листов. Оно не подшито в архив и нигде не числится.

Я сидел и глядел на эту стопку.

- А сто девятый лист?

- А сто девятый останется у меня, - ответил Крутов и убрал его в планшет. - Это опись. Без неё остальное - просто бумага.

Он застегнул планшет.

- Ковалёв, я вам оставляю выбор. Вы можете это сжечь сегодня же, и никто никогда ничего не узнает.

- А вы?

- А я буду знать, - не стал он спорить. - Но я и так знаю.

Он поднялся и подошёл к печке.

- И вот теперь, когда мы с этим разобрались, я вам скажу, зачем приехал.

Я поглядел на него.

- Так вы не за этим приехали?

- Не за этим, - ответил он. - Это я по дороге.

Он вернулся и сел.

- Ковалёв, вам говорит что-нибудь слово Zeitmänner?

У меня похолодели пальцы.

- Говорит, товарищ подполковник.

- Я так и думал, - кивнул он. - Ваша вторая тетрадь через Астахова попала ко мне в августе. Я её читал.

Он выложил на стол вторую папку - тонкую, новую, из серого картона.

- В сорок шестом году в лагерях для военнопленных проведён опрос сапёрных офицеров, - произнес он. - Опрашивали по одному вопросу: кто выполнял долгосрочное минирование населённых пунктов.

- Я читал протоколы. Восемь штук.

- Их не восемь, - поправил он. - Их сорок один. Вам показали восемь.

Он раскрыл папку.

- По результатам опроса выявлено четверо. Двое погибли в сорок пятом. Один умер в лагере от тифа в феврале сорок шестого.

Он поднял глаза.

- Четвёртый жив, - сказал он.

Я сидел и не мог выговорить ни слова.

- Ковалёв, вы понимаете, что я вам сейчас скажу?

- Кажется, понимаю.

- Скажите вслух.

- Хальм, - выговорил я.

Крутов кивнул.

- Хальм Эрих, тысяча девятьсот шестого года рождения, гауптман, инженер-строитель по образованию, - он читал не по бумаге, а по памяти. - Взят в плен в апреле сорок пятого в Восточной Пруссии. Содержится в лагере под Минском.

Он закрыл папку.

- Восемнадцать месяцев числился рядовым сапёром и никем не выявлялся. Опознан в октябре, по показаниям другого пленного.

Я сидел за столом в конторе районного совета Осоавиахима, в декабре сорок шестого года, и держался за край стола, потому что иначе, кажется, поехал бы вместе с табуретом.

Три с половиной года.

Хутор с погребом под дорогой. Скат под деревней с нашими собственными воронками. Проход на нейтралке, где нитку положили после нас. Орёл, двенадцать кварталов, школа с госпиталем на сто двадцать коек. Гнилицы и разбитая ступенька. Панкратов с осколком в груди.

Всё это лежало между мной и человеком, который сидел в лагере под Минском и восемнадцать месяцев числился рядовым сапёром.

- Скажите, - выговорил я. - Зачем вы мне это рассказываете?

И вот тут он сделал то, чего я не ждал.

Он поглядел на меня - долго, тем самым своим взглядом, которым глядел в сорок третьем в избе с керосиновой лампой, - и ответил:

- Затем, что он про вас спросил.

Я решил, что ослышался.

- Что он такое сделал? - не поверил я.

- Спросил про вас, - повторил Крутов. - На третьем допросе, в ноябре.

Он придвинул папку.

- Его допрашивали по объектам. Он отвечал охотно и подробно, потому что ему уже нечего терять и потому что он, судя по всему, считал это работой.

Он раскрыл на закладке.

- И на третьем допросе он сам задал вопрос. Один-единственный за всё время.

Я глядел на его руки.

- Он спросил, - произнес Крутов. - Жив ли тот человек, который читал его надписи.

В конторе стало очень тихо.

Слышно было, как за стеной Ткаченко возится с печкой и как на улице кто-то гонит подводу.

- Он назвал вас, Ковалёв, - договорил он.

- Как назвал?

Крутов поглядел на меня.

- Der Maulwurf, - ответил он. - Крот, - добавил мой собеседник и закрыл папку и завязал тесёмки.

- А теперь главное, и вы дослушайте.

Он положил ладони на стол.

- С января сорок седьмого при инженерном управлении создаётся группа для работы с этой категорией пленных. Задача: получить от них всё, что они помнят, - объекты, схемы, места, сроки.

Он поглядел на меня.

- Потому что того, что они поставили, в земле лежат десятки тысяч. И только они знают где.

Я поднял голову.

- Скажите, товарищ подполковник, - обратился я к Крутову.

- Слушаю вас.

- Вы предлагаете мне работать с ним?

- Я