Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

вам ничего не предлагаю, - ответил он. - Я вам сообщаю, что запрос на вас уже подан. Астаховым, в ноябре.

Он поднялся и стал надевать шинель.

- Ответ придёт в январе.

Он застегнулся и взял шапку.

- Ковалёв, я поеду, - произнес он. - Мне к утру в Курск.

Он подошёл к двери и остановился.

- И вот вам последнее, а дальше решайте сами.

Он поглядел на меня через плечо.

- Он говорит по-русски, - сказал подполковник.

Я сидел.

- Плохо, но говорит, - договорил Крутов. - Он выучился в лагере за полтора года. Сам.

Он надел шапку.

- Как вы думаете, зачем человеку сорока лет, который сидит в лагере под Минском, учить русский язык? - спросил он и вышел.

***

Я просидел в конторе до полуночи.

Передо мной на столе лежали сто восемь листов моего собственного дела, которое я мог сжечь в печке за десять минут.

И тонкая серая папка, которую Крутов забыл - или оставил нарочно, я так и не понял.

Я не сжёг ничего.

Я сидел и думал про человека, который три с половиной года был для меня почерком, потом фигурой, потом строчкой в чужом протоколе.

И который теперь оказался живым сорокалетним инженером, выучившим за полтора года чужой язык.

Затем, чтобы разговаривать.

Со мной.

Денис Громов

Сапер. Люди времени.

Пролог

Гауптман Эрих Хальм узнал, что его опознали, за одиннадцать дней до того, как за ним пришли.

Он это понял по хлебу, и понял в тот же день, когда его выдали.

В лагере номер сто шестьдесят восемь под Минском содержалось около четырёх тысяч человек, и хлеб выдавали по норме, зависящей от выработки. Хальм работал на кирпичном заводе, вырабатывал восемьдесят процентов и получал соответственно.

А четырнадцатого октября сорок шестого года ему выдали норму первой категории.

Он не стал спрашивать почему.

Он взял хлеб, съел его - не сразу, а как ел всегда: отламывая по куску и подолгу пережёвывая, потому что так дольше держит, - и весь день просидел на своих нарах, соображая.

Норму первой категории в этом лагере получали двадцать два человека: врачи, переводчики и трое инженеров, работавших при управлении лагеря на восстановлении котельной.

Хальм не был ни врачом, ни переводчиком.

А инженером его тут никто не считал, потому что в учётной карточке у него стояло: «унтер-офицер сапёрных частей».

Он записался так в апреле сорок пятого, на пятый день плена, когда понял, что офицеров и специалистов отделяют и увозят отдельно.

Он тогда посчитал.

Расчёт был простой и оказался верным: офицера будут допрашивать, а унтер-офицера - кормить и посылать на работы. Первое кончается непредсказуемо. Второе - предсказуемо и, при известной осторожности, не смертельно.

Восемнадцать месяцев расчёт держался.

Хальм таскал кирпич, чинил печи для обжига, дважды переболел и не умер, выучил около тысячи русских слов и научился их произносить так, чтобы его понимали с первого раза.

А теперь ему дали первую категорию.

Значит, кто-то в управлении лагеря знал, что он инженер.

Значит, кто-то сказал.

За ним пришли двадцать пятого октября, утром, до развода.

Пришли двое: русский лейтенант и переводчик из своих же пленных, немец из Гамбурга по фамилии Ленц, работавший при канцелярии.

- Хальм Эрих? - уточнил лейтенант.

- Так точно, это я.

- Собирайтесь с вещами.

Вещей у него было немного: котелок, ложка, обмотанная тряпкой книжка без обложки - русско-немецкий словарь, выменянный в сорок пятом за три пайки хлеба, по которому он выучил всё, что знал, и деревянный гребень, вырезанный им самим из доски от ящика.

Он собрался за минуту.

Соседи по нарам глядели молча.

За восемнадцать месяцев в этом бараке Хальм не сошёлся ни с кем, и не потому, что был высокомерен, а потому, что не видел смысла: в лагере люди сходились по землячествам, а он был из Вюрцбурга и земляков тут не имел.

Один только старик из Бреслау, спавший через двоих, приподнялся на локте.

- Эрих. Тебе что-нибудь оставить?

- Ничего не надо.

- Хлеб?

Хальм подумал.

Хлеб он получал первой категории уже одиннадцать дней и за эти дни впервые за полтора года перестал думать о еде постоянно.

- Хлеб раздайте, - ответил он.

Ленц, шедший рядом, покосился на него в коридоре - быстро, искоса, как глядят на человека, которого через час, возможно, уже не будет.

- Хальм, ты знаешь, за что тебя?

- Знаю, за что.

- И что теперь с тобой будет?

Хальм подумал.

- Теперь будет работа, - спокойно ответил он.

***

Первый допрос был двадцать шестого.

Допрашивал майор - немолодой, усталый, с пожелтевшими от табака пальцами, - и допрашивал через Ленца, потому что не верил, что пленный говорит по-русски.

- Фамилия, имя, звание, часть, - потребовал он.

- Хальм Эрих. Гауптман. Отдельная инженерная команда при штабе группы армий.

Майор поднял голову.

- В карточке у вас унтер-офицер, - поднял голову майор.

- В карточке ошибка, - не стал скрывать Хальм. - Я её сделал сам, в апреле сорок пятого.

Ленц перевёл и поглядел на него с ужасом.

Майор отложил карандаш.

- Вы понимаете, что вы сейчас признались в даче ложных сведений?

- Понимаю.

- И зачем признались?

Хальм подумал, как это сказать по-русски, и решил сказать проще, чем думал.

- Потому что теперь ложь мне не нужна, - ответил он. - Теперь нужна правда. Она полезнее.

Допрашивали его шесть раз за три недели.

Он отвечал охотно, подробно и без пауз. Про организацию работ, про подчинение, про то, как отбирали исполнителей и чему их учили.

Он не назвал ни одной фамилии сослуживцев, и это заметили.

- Хальм, вы фамилий не помните?

- Помню все.

- А почему не называете?

- Потому что вы не спрашиваете, - ответил он. - Вы спрашиваете про порядок работ. Я отвечаю про порядок работ.

Майор побарабанил по столу.

- Хорошо, спрашиваю, - уступил майор. - Кто работал с вами?

И вот тут Хальм в первый раз за шесть допросов помолчал дольше секунды.

- Со мной работали одиннадцать человек, - выговорил он наконец. - За два года. Девять из них были солдаты, которых мне давали на неделю или две. Я их фамилий не запоминал, потому что они менялись.

- А что за двое?

- Двое были мои.

Он