Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Он надел очки.

- Иначе вы утонете. Я в тридцать шестом так утонул с учебником и потерял два года.

Я поглядел на него.

- Вы учебник писали?

- Писал, - он усмехнулся. - По сопротивлению материалов, для техникумов. Триста двадцать страниц, из которых пригодились сорок.

- А остальные?

- А остальные я написал потому, что знал, - ответил Гольцман. - А не потому, что читателю надо.

Он придвинул мне чистый лист.

- Значит, так. Пишите заглавие и первую фразу. И не пишите ничего, покамест не напишете, для кого.

***

Мы просидели до трёх ночи.

И к трём у меня было то, чего не было три вечера: одна страница с описанием читателя.

Мальчишка семнадцати-восемнадцати лет. Призван в сорок шестом или сорок седьмом. Войны не видел. Семь классов, а скорее пять. Инструктаж прошёл, наставление читал один раз и не понял.

Работает на своей земле, среди своих людей, и знает, что если ошибётся - подорвётся не он, а те, кто придёт после.

Гольцман, дочитав это описание, долго молчал.

- Ковалёв, а вы понимаете, что вы описали?

- Себя в июне сорок третьего.

- Именно, - кивнул он. - И это, между прочим, лучшее, что может быть. Вы будете писать для человека, которым были сами.

Той же ночью я завёл третью тетрадь.

Первая была «чего делать нельзя» - двадцать три пункта и список фамилий.

Вторая - про него, сорок семь страниц с графой «основание».

Третью я озаглавил длинно и неуклюже, и заглавие потом не менял:

«Что останется в земле, когда кончится война».

Писал я её потом три месяца, урывками, по ночам, и к маю сорок пятого в ней было около шестидесяти страниц.

Она не стала документом.

Её не утверждали, не печатали и не рассылали - она так и осталась общей тетрадью в клеёнчатой обложке, которую я возил с собой в вещмешке.

Но из неё потом вышло два наставления и одна инструкция, и это, я думаю, всё, чего можно было ждать.

И первым пунктом я написал не про мины.

«1. Тот, кто будет это разбирать, не будет сапёром.

Сапёры демобилизуются первыми - они старших возрастов.

Разбирать будут мальчишки семнадцати лет, которых призовут в сорок шестом и которые войны не видели.

Писать надо для них».

А вторым - то, что мне сказал Верещак у водокачки, про слово «чисто».

Третьим - то, что я понял на чердаке польской школы.

«3. Тот, кто ставил, - такой же человек, как ты. У него так же не выходит с левой руки в тесноте, он так же торопится к вечеру и так же делает четвёртое крепление, потому что его учили делать четыре.

Ищи не хитрость. Ищи усталость».

***

Двадцать восьмого февраля пришло письмо от Астахова.

Короткое, в полстраницы, и написанное явно на ходу.

«Ковалёв, тетрадь получил, читал. Верните графу "основание" на место - вы её на последних страницах бросили.

По существу: у меня в феврале два случая, похожие на ваши. Оба - сдвоенное исполнение, один аккуратный, второй грубый. Прилагаю выписки.

Считаю вашу мысль про обучение преемника обоснованной. Прошу продолжать.

Отдельно. С мая я перевожусь. Куда - сообщу позже. Тетрадь присылайте на новый адрес, я вам его дам.

Астахов».

К письму были приложены две выписки - по одной странице каждая, с описанием объектов в полосе другого фронта.

Я прочитал их дважды и почувствовал то, что чувствовал в сентябре сорок третьего, когда Северцев привёз мне перевод с водокачки.

Не страх и не азарт.

Облегчение.

Потому что полтора года я был единственным человеком, который в это верил, и всё это время держал в голове неприятную возможность, что придумал себе противника от одиночества.

А теперь у меня в руках лежали две выписки, сделанные чужой рукой на чужом фронте.

Я подшил их в тетрадь и против каждой в графе «основание» написал: «выписка подполковника Астахова, приложение к письму от 20.02.45».

И на следующей строчке приписал для себя:

«Их теперь двое. Значит, и после войны их будет двое.

А может, и больше - мы не знаем, скольких он выучил».

Глава 14

В марте сорок пятого я в первый раз за войну увидел, как немцы уходят по-настоящему.

Не отходят, огрызаясь и минируя за собой, а именно уходят - бросая всё, что не унести, и не имея ни времени, ни людей на то, чтобы за собой прибрать.

Это было видно по объектам.

Мосты рвали наспех, одним зарядом вместо трёх. Дороги перекапывали в одном месте вместо пяти. Здания не минировали вовсе.

Гольцман, разбиравший февральские и мартовские донесения, вывел из этого целую записку, где было сказано: интенсивность минирования в полосе фронта за два месяца снизилась вчетверо, характер работ упростился, признаки индивидуального почерка исчезли.

Я эту записку прочитал и не согласился.

- Товарищ капитан, а вы уверены, что исчезли? - усомнился я.

Гольцман снял очки.

- Ковалёв, я считал по донесениям, - не принял он возражения. - За январь - двести с лишним случаев, из них с признаками - одиннадцать. За март - сорок восемь случаев, с признаками ни одного.

- А если он просто перестал ставить? - предположил я.

- Что значит перестал? - не понял он.

- То и значит, - ответил я. - Он полтора года ставил на срок. На полгода, на восемь месяцев. Ежели он в марте что-то поставит, оно сработает осенью, когда война кончится.

Гольцман надел очки.

- Вы хотите сказать, что он экономит? - уточнил он.

- Я хочу сказать, что он больше не воюет с нами, - пояснил я.

Я подошёл к его столу.

- Товарищ капитан, поглядите сами, - предложил я. - Всё, что он делал до января, было против наступающей армии. Мост, дорога, водокачка, школа - это всё против того, кто идёт.

- Так оно и есть.

- А то, что он поставил в сорок третьем в Орле, сработало через полгода. И в Гнилицах через год. Это уже не против армии.

Гольцман молчал.

- Он с сорок третьего работал на две войны сразу, - договорил я. - На ту, которая идёт, и на ту, которая будет после.

- И что теперь из этого следует?

- А теперь первая кончается, - ответил я. - И у него осталась только вторая.

Гольцман долго на меня глядел.

-