Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- сколоченный из доски, с жестянкой от консервной банки, на которой чем-то острым были нацарапаны фамилия, инициалы и две даты.

Царапал старшина роты. У него это выходило быстро и ровно, и я потом сообразил, что он это делает не в первый раз и что жестянки у него, вероятно, заготовлены впрок.

Взвод стоял.

Я стоял с краю, потому что был уже не командир взвода, а никто, и место мне было с краю.

После, когда все разошлись, ко мне подошёл Ткаченко.

Он ещё качался после контузии и держался рукой за колесо полуторки.

- Товарищ старший сержант.

- Я тебе не товарищ старший сержант, - поправил я. - Я в распоряжении начштаба.

- Ну а как?

- Никак. Просто говори.

Он потоптался.

- Взвод просил вам передать.

- Что передать?

- Что взвод не считает, что вы виноваты.

Я поглядел на него.

Он стоял, держась за колесо, бледный, с обгорелой щекой и с новой ссадиной через лоб, и говорил явно заготовленное - не своё, а составленное сообща, у костра, пока я сидел на бруствере.

- Ткаченко, скажи взводу спасибо. И скажи, что они неправы.

Он моргнул.

- Дык мы ж...

- Я его послал за вешками по проверенной полосе, - обронил я. - Тьфу. Не так.

Я остановился, потому что сказал не то.

Никаких вешек тут не было, и полосы не было. Это было в июле, за шестьсот километров отсюда, и того мальчишку звали Гриша.

А этого звали Ваня.

- Я велел ему «назад», - выговорил я заново. - И я же его перед тем шесть дней учил, что «назад» - это идти, а не ползти. Он выполнил то, чему я его научил.

Ткаченко долго молчал.

- Так это ж правильно, - обронил он наконец. - В нагруднике не ползают.

- Правильно, не поспоришь.

- Так а как надо было?

И вот тут я не нашёл что ответить.

Потому что ответа не было. Ползти в нагруднике нельзя. Лежать под чужим зарядом нельзя. Оставаться на площадке после белого флажка нельзя.

Всё, что можно было сделать, надо было сделать за четырнадцать часов до этого.

- Никак не надо было, - обронил я. - Надо было вчера.

***

Разбор был в тот же день, в четырнадцать ноль-ноль.

Гурьянов вызвал троих: меня, Луконина и хронометриста.

Мы стояли в его палатке. Он сидел.

- Хронометрист. Доложи.

Боец - молодой, с мокрым лбом - стал докладывать по своим записям.

Красный флажок - сорок пять ровно. Белый - восемьдесят пять ровно. Луконин на площадке был с пятьдесят восьмой по семьдесят восьмую секунду. Подрыв - девяносто две и три десятых.

- Луконин. Твои претензии?

- Никаких, товарищ майор, - отчеканил Луконин.

- Ты ушёл вовремя?

- На семьдесят восьмой, - доложил он. - За семь секунд до нормы.

- Свободен, Луконин.

Луконин не двинулся.

- Товарищ майор, разрешите остаться, - попросил он.

Гурьянов кивнул.

- Ковалёв. Во сколько ты был на площадке?

- В пятьдесят две, - доложил я.

- Во сколько должен был уйти?

- В восемьдесят пять.

- Во сколько ушёл?

Я молчал.

- Во сколько ушёл, старший сержант?

- Не ушёл, товарищ майор, - признал я.

Гурьянов положил обе ладони на стол.

- Что ты делал с шестьдесят третьей секунды по восемьдесят пятую?

- Снимал грунт у левого косяка, - доложил я.

- А зачем ты его снимал?

- Щуп упёрся во что-то твёрдое, и я стал разбирать.

Я почувствовал, как немеет лицо.

- Во что упёрся?

- В пустой ящик, - выговорил я.

- Громче говори, я не слышу.

- В пустой ящик из-под немецкого имущества, присыпанный обвалившимся накатом.

Гурьянов не изменился в лице.

- Ты его вскрыл?

- Так точно.

- На восьмидесятой секунде.

- Так точно.

- И на восемьдесят пятой ты был на площадке с тремя людьми.

- Так точно.

Он помолчал.

- Ковалёв, ты вчера вечером мне доложил про этот грунт.

- Так точно.

- Что ты мне сказал?

- Что вход трогали. Что грунт у левого косяка не оседал, а насыпан и придавлен.

- А я что сказал?

- Что дот брошен в августе и через него прошло полбригады.

- А ты?

- А я попросил разрешения прощупать перед постановкой.

Гурьянов кивнул.

- Перед постановкой, - повторил он. - То есть в шесть часов двенадцать минут утра шестнадцатого сентября. На объекте. Под работающим станковым. В девяноста секундах.

Он наклонился вперёд.

- А почему не вчера вечером?

Я стоял.

Вот об этом я не думал.

За те восемь часов, что прошли с подрыва, я передумал очень много всего. Я разложил эти девяносто секунд по одной и знал, где потерял каждую. Я знал, что надо было орать раньше на три секунды. Я знал, что надо было велеть Ерохину лежать, а не «назад».

А вот этого простого вопроса я себе не задал ни разу.

- Не знаю, товарищ майор.

- Знаешь ты, Ковалёв.

Я молчал.

- Ты вчера в девятнадцать ноль-ноль стоял у этого входа, - обронил Гурьянов. - У тебя было светло. Тихо. Никто по тебе не стрелял. Никакого счёта не было вообще.

Он поднял руку и загнул палец.

- Сколько времени тебе надо было, чтоб вскрыть этот ящик вчера?

- Минут двадцать, - прикинул я.

- У тебя было четырнадцать часов.

Он откинулся на табурете.

- Ты не медленный, Ковалёв. Ты просто выбрал делать медленно в единственные девяносто секунд за сутки, когда этого делать нельзя.

Я стоял и понимал, что он прав.

И что это, наверное, самая точная вещь, которую мне сказали за обе жизни.

- Товарищ майор, разрешите.

- Говори, слушаю.

- Я думал, что проверять надо перед работой. Я так работал три месяца. Перед тем как ставить - проверь.

- И что дальше?

- И я не сообразил, что «перед работой» и «на работе» - это теперь разные сутки.

Гурьянов долго на меня смотрел.

- Вот, - обронил он. - Вот теперь ты сказал.

Он поднялся.

- Приказом по батальону с сегодняшнего числа отстраняешься от командования взводом. Взвод примет ефрейтор Ткаченко, когда отлежится. Ты поступаешь в распоряжение начальника штаба батальона.

- Есть сдать взвод.

- Оружие сдавать не будешь, это не арест.

- Понял вас.

- Свободен, иди.

Я вышел.

Луконин