Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Товарищ майор, я три месяца снимал немецкие поля. У них есть привычка: они уходят и оставляют вход так, будто он завален пожаром или обстрелом. И почти всегда что-нибудь кладут.

- Почти всегда?

- В четырёх случаях из пяти. Я считал.

Гурьянов побарабанил пальцами по планшету.

- И что ты хочешь?

- Разрешите перед постановкой заряда прощупать площадку у входа, - попросил я.

- Сколько времени?

- Минуты полторы. Может, две.

Он поглядел на меня.

И вот тут - я это потом прокручивал сотни раз - он мог сказать «нет».

Он мог сказать: сходи и прощупай сейчас, пока светло. Он мог сказать: возьми людей и разбери завал до утра. Он мог сказать: отставить, объект проверен месяц назад.

Он сказал другое.

- Полторы минуты, - произнес он. - Уверен?

- Я успею, - заверил я. - Я себе на подход дал шестьдесят секунд, а хожу за сорок восемь.

Гурьянов помолчал.

- Смотри сам, - уступил он. - Но счёт не твой, Ковалёв.

- Так точно.

***

Вечером у костров случился разговор, который я потом вспоминал не раз.

Кострами тут не увлекались - жгли по одному на роту, в яме, и над ямой натягивали плащ-палатку, чтоб не было видно сверху. Но шестнадцатого немецкой авиации над нами не было третьи сутки, и старшина роты разрешил.

Сидели человек двадцать.

Разговор шёл про завтрашнее, и он был такой, какой всегда бывает накануне: вроде бы про дело, а на самом деле ни про что.

- ...ты мне про амбразуру не рассказывай. Я в амбразуру в июле заряд клал.

- Дык он же не в амбразуру кладёт, - вставил кто-то. Он под неё кладёт, снизу.

- А это одно и то же, - не уступал первый.

- А вот и не одно! Ты снизу положишь - у тебя свод вниз пойдёт. А в саму амбразуру закинешь - оно наружу выхлестнет и тебя же и накроет.

Гладышев, здоровый и обычно молчаливый, вдруг подал голос:

- А чего его вообще подрывают? - подал голос Гладышев. - Его можно огнемётом. Один человек подошёл, пустил струю - и всё.

- В роте огнемёт есть, а во взводе нету, - обронил Ткаченко. - И покамест до тебя огнемётчик добежит, тебя три раза положат.

Он поглядел на меня через костёр.

- Товарищ старший сержант, а вот у вас как было? В сапёрных.

Взвод притих.

Я понял, что это первый вопрос про мою прежнюю службу за три недели, и что задают его не из вежливости.

- У нас дотов не было, - отозвался я. - У нас были поля.

- Дык поля-то полегче, - заметил кто-то. -Там же в тебя не стреляют, там тихо.

- Тихо там, верно, - не стал спорить я.

Я подумал, как ответить, чтоб не вышло похвальбы.

- За июнь в моём батальоне выбыл сорок один человек, - выговорил я. - Из них немец взял одиннадцать. Остальных тридцать взяла работа.

У костра стало тихо.

- Тридцать человек? - не поверил кто-то.

- Тридцать. И это не бой. Это ночью, на своём поле, без единого выстрела.

Ерохин, сидевший ближе всех к огню, поднял голову.

- Товарищ старший сержант, а как это - работа взяла?

- Так, что человек торопится.

- И всё?

- И всё, Ерохин, - подтвердил я. - Больше ничего не надо.

Он подумал.

- Дык это ж... - выговорил он. - Дык это ж выходит, что можно вообще без немца помереть, - договорил он.

- Можно и так.

Ткаченко подбросил в яму ветку.

- У нас так же, - обронил он. - У нас за месяц формирования девять человек, и все девять - на занятиях.

- Восемь, - поправили из темноты. - Девятый в госпитале помер, он уже не считается.

- Девять, - не уступил Ткаченко. - Он у нас помер, а не в госпитале. В госпитале он только доехал.

Никто не стал спорить.

Ночевали мы у машин, под открытым небом, потому что сентябрь стоял сухой и тёплый.

Я не спал.

Лежал на плащ-палатке, глядел в очень чистое звёздное небо и в третий раз перебирал завтрашнее.

Ход сообщения - тридцать один метр, я его вчера прошёл дважды и вымерил шагами. Дно ровное, обвалов два, оба обходятся справа. На выходе к тамбуру поворот, и за поворотом три метра открытого места.

Заряд несёт Ерохин, третьим номером. Мешок с моим узлом, полторы секунды.

Ткаченко второй, считает вслух.

Гладышев, здоровый молчаливый парень из-под Вологды, замыкает.

Я первый.

И полторы минуты на площадку у входа, из которых полторы уйдут на щуп.

Всё сходилось.

Всё сходилось так хорошо, что я под утро всё-таки заснул и проспал часа два без снов.

***

Пошли в шесть двенадцать.

Утро было холодное и очень ясное - первое по-настоящему осеннее утро в том году. Трава лежала в инее, и от дыхания шёл пар, и я подумал, что двадцать шестого на Днепре будет уже совсем холодно.

Над головой работал станковый.

Настоящий, длинными, с фланга, метрах в трёх над бруствером. В первый раз человека от этого звука вжимает в землю намертво, и это не трусость, так оно было устроено.

Мои не вжимались. Мы это отрабатывали шесть дней подряд.

Ход сообщения прошли за тридцать одну секунду.

Я слышал, как сзади считает Ткаченко - ровно, вполголоса, не сбиваясь:

- Тридцать... тридцать пять... сорок...

На сорока пяти впереди справа поднялся красный флажок. Я его увидел краем глаза через бруствер.

Значит, Луконин на подходе.

Значит, всё идёт по счёту.

Мы вышли к тамбуру на пятьдесят второй.

Я лёг у левого косяка и достал щуп.

Не сапёрный - обрезок, сантиметров сорок, с деревянной ручкой. Я его сделал себе сам в первую же неделю и таскал в голенище, за что надо мной смеялась вся рота: сапёрам в штурмовой бригаде щуп не положен, у них другая работа.

- Ткаченко, счёт, - велел я.

- Пятьдесят четыре, - откликнулся он.

Я вогнал щуп под углом.

Грунт был мягкий, свежий, шёл легко.

- Пятьдесят восемь.

Сдвиг. Ещё.

- Шестьдесят два.

И на шестьдесят третьей секунде щуп упёрся.

Твёрдо и коротко.

Я замер.

Есть такая секунда. Она у всех разная по длине, но она есть у каждого, кто этим занимается. Ты уже понял, что упёрся, и ещё не понял, во что. И