Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- А где?

- На месте сосредоточения. Мы приходим двадцать шестого, а переправа не раньше первых чисел октября - пока подтянутся, пока разведают, пока средства подвезут. Вот тебе окно.

- Товарищ майор, разрешите ещё вопрос.

- Валяй, спрашивай.

- А почему вы соглашаетесь?

Гурьянов приподнял бровь.

- Ты меня отговариваешь, что ли?

- Никак нет. Я понять хочу.

Он поглядел на просеку, где грузилась третья рота.

- Оттого, что я про эту канаву третий месяц думаю, - ответил он. - Каждую ночь. И додумался ровно до одного: надо было её предвидеть.

- Её нельзя было предвидеть.

- Вот именно, - он повернулся ко мне. - Вот в этом всё и дело, Ковалёв. Её нельзя было предвидеть, и я это знаю, и мне от этого не легче, а тяжелее. Потому что выходит, что я всё сделал правильно и восемь человек всё равно легли.

Он помолчал.

- А ты мне вчера ночью написал, что предвидеть и не надо. Что надо приучить людей к тому, что будет непредвиденное.

- Так точно.

- Это, знаешь, первая мысль за три месяца, от которой мне легче.

Он сунул мне тетрадь.

- Людей дам после прибытия. Столько, сколько смогу оторвать от работ, а работ там будет много: нам ещё лодки конопатить.

- Есть, товарищ майор.

- И вот ещё что.

Он остановился.

- Взвод я тебе обратно не отдам.

Я молчал.

- Не потому, что не верю, - обронил Гурьянов. - А потому, что ты им сейчас нужен не как командир. Командиров у меня хватает, у меня Ткаченко хороший. А человек, который вот это придумывает, у меня один.

Он поглядел на меня.

- Так что ты, Ковалёв, у меня теперь при штабе. Официально.

- В какой должности?

- А ни в какой, - заключил комбат. - В штате такой должности нет. Ты у меня будешь тот, кто строит и портит.

В тот же день, к вечеру, я нашёл Ткаченко.

Он сидел у палатки и подшивал воротничок - медленно, неловко, левой рукой помогая правой, потому что после контузии у него ещё дрожали пальцы.

- Ткаченко, поди сюда.

- Товарищ старший сержант.

- Сядь и не вставай. У меня к тебе разговор не по службе.

Он опустился обратно и отложил гимнастёрку.

- Взвод у тебя, - произнес я. - И останется у тебя, я обратно не приду.

- Дык это ж...

- Ткаченко, слушай. Порядок, который мы завели, ты через месяц упростишь.

Он вскинулся.

- Не упрощу! - вскинулся он.

- Упростишь. Не со зла, - я сел на землю напротив. - Ты его не придумывал, значит, ты не знаешь, зачем в нём каждая мелочь. И когда тебе станет некогда, ты выкинешь то, что покажется лишним.

- А чего покажется лишним?

- Счёт вслух, - обронил я. - Он всегда первым кажется лишним. Потому что люди и так знают, кто где, и потому что вслух считать неудобно и голос садится.

Ткаченко подумал.

- А зачем он тогда нужен? - не понял Ткаченко.

- Затем, что на третьей минуте ты перестанешь знать, кто где, - пояснил я.

Он молчал.

- И вот тебе просьба, - прибавил я. - Не как командиру, а по-человечески. Когда решишь его выкинуть - сперва попробуй один заход без него и засеки время.

- И всё?

- И всё, - подтвердил я. - Больше ничего не прошу.

Ткаченко поднял гимнастёрку, повертел её и положил обратно.

- Товарищ старший сержант, а можно я спрошу?

- Спрашивай.

- Вы почему обратно не приходите? - не отставал он. - Взвод же вас ждёт.

Я поглядел на него.

Он спрашивал искренне - на лице у него не было ни укора, ни жалости.

- Потому что Гурьянов прав, - признал я. - Я вам сейчас нужен не как командир.

- А как же тогда?

- Как тот, кто строит. Чего строить - пока не знаю, узнаю на месте.

***

Снялись в ночь на восемнадцатое.

Колонна вышла из леса под Карачевом в час пятнадцать и до рассвета шла на запад с погашенными огнями.

Я сидел в кузове второй машины, между ящиками, и глядел, как в темноте проползают деревни.

Их было не разглядеть - только угадывались по запаху. Горелым пахло на подъезде к каждой.

К утру рассвело, и я увидел то, к чему за лето не привык и не привыкну никогда.

Деревни стояли трубами.

Я это уже видел под Орлом, и на дороге к Брянску, и теперь снова - то же самое, только гуще. Мы шли по местам, где немец простоял два года и уходил в этом августе, не торопясь, с толком.

Трубы, ямы, натоптанные тропинки, дым из-под земли.

На третьем часу пути колонна встала - впереди чинили мост, и к машинам сразу подошли бабы.

Они несли варёную картошку в тряпицах и меняли её на что придётся: на соль, на махорку, на нитки.

К нашему борту подошла одна, лет тридцати, в мужском пиджаке, подпоясанном верёвкой.

- Соль есть, сынки? - окликнула она.

- Нету соли, мать, - отозвался Гладышев. - Была, да вышла.

- А спички найдутся? - не отставала она.

- Спички дам, - откликнулся Гладышев.

Он полез в карман, достал коробок, отсыпал половину в подставленную ладонь и половину оставил себе.

Баба сунула ему в руки узелок с картошкой, и он взял, потому что не взять было нельзя.

- Мать, - окликнул Ткаченко. - А немец давно ушёл?

- В августе, - отозвалась она. - Двадцатого числа.

- И как уходил?

Она подумала.

- Тихо уходил, - припомнила она. - Мы думали, они жечь станут, у нас соседи говорили, что в Городище всё пожгли. А эти не жгли.

- Совсем не жгли?

- Совсем. Только колодец засыпали, а больше ничего. Мы уж радовались.

Я перегнулся через борт.

- Мать. А колодец у вас один был?

Она подняла на меня глаза.

- Один, - подтвердила она. - Он у нас на всю деревню один, ещё дедами копанный.

- И его засыпали?

- Засыпали. Землёй и камнями, доверху. Мы теперь на речку ходим, а до речки полторы версты.

Я слез с борта.

- Ковалёв, ты куда? - окликнул Ткаченко.

- Погоди минуту.

Я подошёл к бабе.

- Мать,