Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

Ковалёв, а вот у тебя второй номер считает вслух, - начал он.

- Считает, верно.

- А если он голос сорвёт? Или если рядом рванёт и его оглушит?

Я остановился.

Об этом я не думал.

- Тогда считает третий, - нашёлся я.

- А он знает, что он третий?

- Будет знать.

- Ага, - Луконин сплюнул. - А если и третьего оглушит?

- Луконин, ты чего добиваешься? - не выдержал я.

Он затянулся и поглядел на полосу, где Ткаченко в третий раз гонял четвёрку через стенку.

- Ничего не добиваюсь, - отмахнулся он. - Я тебе слабое место показываю, а ты обижаешься.

- Я не обижаюсь, - возразил я.

- Обижаешься, - не принял он возражения. - У тебя ноздри белеют, я вижу.

Он бросил окурок.

- Ты, минёр, вот чего пойми. Я на нейтралку четвёртый год хожу. Я у тебя порядка твоего не оспариваю, порядок хороший. Я тебе про другое говорю: всякий порядок в бою ломается на третьей минуте.

- И что тогда делать? - уточнил я.

- А вот это ты у меня и спроси, - усмехнулся Луконин. - Ты ж у нас записываешь.

Я записал.

В тот же вечер, в тетрадь, отдельной строчкой:

«Порядок ломается на третьей минуте. Значит, нужен порядок для сломанного порядка».

***

К двенадцатому сентября взвод проходил полосу за шесть сорок.

Норматив был восемь. До меня они ходили за семь двадцать.

Гурьянов пришёл с секундомером, отстоял два захода и ушёл, ничего не сказав.

Вечером вызвал.

- Шесть сорок. Как ты это сделал?

- Убрал лишние решения, товарищ майор, - доложил я.

- Поясни.

Я рассказал. Про узел, про очередь, про то, что теперь в четвёрке считает вслух второй номер и все идут по его счёту, а не каждый по своему.

Гурьянов слушал, не перебивая, и один раз что-то отметил в блокноте.

- Значит, ты убрал у них думалку, - произнес он, когда я кончил.

- Так точно, отобрал.

- И это хорошо?

- На полосе - хорошо, - уточнил я. - Думать надо было раньше. На полосе поздно.

Гурьянов усмехнулся.

- Складно излагаешь.

Я вздрогнул.

Ровно это слово, ровно с этой интонацией мне сказал в июле майор Зотов, за шестьсот километров отсюда и, кажется, в другой жизни.

- Ковалёв, ты чего дёрнулся?

- Ничего, товарищ майор.

Он поглядел на меня, но настаивать не стал.

- Шестнадцатого выходим на Кобылинский узел, - объявил он. - Это настоящий немецкий опорный пункт, брошенный в августе. Три дота, ходы сообщения, проволока, остатки полей.

- С боевыми?

- С боевыми, - не стал смягчать комбат. - Заряды настоящие, огонь сверху настоящий, из станкового, с фланга.

Он захлопнул блокнот.

- Ковалёв, я тебе объясню, почему так, а ты объяснишь своим.

- Слушаю вас.

- Отработать штурм на деревяшках нельзя. У учебного заряда другой вес и другая посадка, и человек, который сто раз ставил деревяшку, на настоящем начинает дрожать.

Он поднялся.

- За месяц формирования я на этом потерял девять человек, - напомнил он. - И я тебе честно скажу: потеряю ещё.

Он поглядел мне в глаза.

- И ты потеряешь. Ты, я вижу, из тех, кто себе этого не простит. Так вот, привыкай сейчас, а не двадцать шестого на воде.

- Товарищ майор, разрешите вопрос.

- Валяй, спрашивай.

- А почему бригаду ставят на Днепр? Мы же штурмовая. Нас же для дотов держат, а не для переправы.

Он молчал около минуты, глядя куда-то мимо меня, на сосны.

- Хороший вопрос, Ковалёв, - обронил он наконец. - Я его сам в штабе задал, в июле. Знаешь, что мне ответили?

- Не знаю.

- Что штурмовая бригада - это единственное соединение, где все умеют плавать.

Он усмехнулся, и усмешка вышла нехорошая.

- Понимаешь механику? У них есть тысяча четыреста человек, отобранных по здоровью, обученных лазать и не боящихся воды. И у них есть река. И вот они складывают одно с другим и получают ответ.

- А доты?

- А доты будут после, - он поднялся. - Ты, главное, до них доживи.

Он пошёл к землянке и у двери обернулся:

- И вот ещё что. Ты своим про это не рассказывай.

- Про что?

- Про то, что нас на переправу берут не потому, что мы штурмовая, а потому, что мы плавать умеем, - сказал мне Гурьянов. - Оно, знаешь, правда, а от такой правды у людей руки опускаются, - добавил он. - Все, свободен.

Глава 3

Кобылинский узел стоял в двенадцати километрах от лагеря, на голом безлесном бугре, и первое, что я про него подумал, - до чего же неудачно он поставлен.

Через час мое мнение в корне поменялось.

Немцы держали тут высоту с февраля. Три дота по гребню, ходы сообщения между ними, два ряда проволоки, минные поля по скатам. В августе они ушли сами, без боя, когда фронт обошёл их севернее, - и ушли аккуратно, забрав всё, что можно унести, и оставив всё, что нельзя.

Бригаде его отдали под занятия.

Это, если вдуматься, было редкое везение. Тренироваться на макете и тренироваться на настоящем - вещи разные. На макете человек знает, что стенка сколочена из брёвен и что за ней ничего нет. А тут за амбразурой была темнота, и в темноте стоял чужой запах.

Мы приехали шестнадцатого, к обеду, на трёх полуторках.

Дорога шла по стерне, и всю дорогу справа тянулось поле, которое так и не убрали.

Рожь стояла осыпавшаяся, побуревшая, полёгшая от дождей, и по ней ходили грачи. Убирать было некому: деревня, к которой поле относилось, стояла в трёх километрах, и от нее осталось четыре двора.

Гладышев всю дорогу глядел на это поле и молчал, а под конец не выдержал:

- Пропадёт ведь хлеб.

- Уже пропала, - произнес Ткаченко.

- Дык её и сейчас можно, - не уступал Гладышев. - Она осыпалась, а зерно-то в земле лежит. Его собрать - и на муку.

- Кто собирать станет? - усомнился Ткаченко.

- Бабы бы собрали, - Гладышев не отрывался от борта. - У нас в деревне в тридцать шестом град побил, так мы после града неделю по полю ползали и собирали. По зёрнышку.

Он помолчал.

- Тут работы на две недели и на двадцать