Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

нельзя. Лежать под чужим зарядом нельзя. Оставаться на площадке после белого флажка нельзя.

Всё, что можно было сделать, надо было сделать за четырнадцать часов до этого.

- Никак не надо было, - обронил я. - Надо было вчера.

***

Разбор был в тот же день, в четырнадцать ноль-ноль.

Гурьянов вызвал троих: меня, Луконина и хронометриста.

Мы стояли в его палатке. Он сидел.

- Хронометрист. Доложи.

Боец - молодой, с мокрым лбом - стал докладывать по своим записям.

Красный флажок - сорок пять ровно. Белый - восемьдесят пять ровно. Луконин на площадке был с пятьдесят восьмой по семьдесят восьмую секунду. Подрыв - девяносто две и три десятых.

- Луконин. Твои претензии?

- Никаких, товарищ майор, - отчеканил Луконин.

- Ты ушёл вовремя?

- На семьдесят восьмой, - доложил он. - За семь секунд до нормы.

- Свободен, Луконин.

Луконин не двинулся.

- Товарищ майор, разрешите остаться, - попросил он.

Гурьянов кивнул.

- Ковалёв. Во сколько ты был на площадке?

- В пятьдесят две, - доложил я.

- Во сколько должен был уйти?

- В восемьдесят пять.

- Во сколько ушёл?

Я молчал.

- Во сколько ушёл, старший сержант?

- Не ушёл, товарищ майор, - признал я.

Гурьянов положил обе ладони на стол.

- Что ты делал с шестьдесят третьей секунды по восемьдесят пятую?

- Снимал грунт у левого косяка, - доложил я.

- А зачем ты его снимал?

- Щуп упёрся во что-то твёрдое, и я стал разбирать.

Я почувствовал, как немеет лицо.

- Во что упёрся?

- В пустой ящик, - выговорил я.

- Громче говори, я не слышу.

- В пустой ящик из-под немецкого имущества, присыпанный обвалившимся накатом.

Гурьянов не изменился в лице.

- Ты его вскрыл?

- Так точно.

- На восьмидесятой секунде.

- Так точно.

- И на восемьдесят пятой ты был на площадке с тремя людьми.

- Так точно.

Он помолчал.

- Ковалёв, ты вчера вечером мне доложил про этот грунт.

- Так точно.

- Что ты мне сказал?

- Что вход трогали. Что грунт у левого косяка не оседал, а насыпан и придавлен.

- А я что сказал?

- Что дот брошен в августе и через него прошло полбригады.

- А ты?

- А я попросил разрешения прощупать перед постановкой.

Гурьянов кивнул.

- Перед постановкой, - повторил он. - То есть в шесть часов двенадцать минут утра шестнадцатого сентября. На объекте. Под работающим станковым. В девяноста секундах.

Он наклонился вперёд.

- А почему не вчера вечером?

Я стоял.

Вот об этом я не думал.

За те восемь часов, что прошли с подрыва, я передумал очень много всего. Я разложил эти девяносто секунд по одной и знал, где потерял каждую. Я знал, что надо было орать раньше на три секунды. Я знал, что надо было велеть Ерохину лежать, а не «назад».

А вот этого простого вопроса я себе не задал ни разу.

- Не знаю, товарищ майор.

- Знаешь ты, Ковалёв.

Я молчал.

- Ты вчера в девятнадцать ноль-ноль стоял у этого входа, - обронил Гурьянов. - У тебя было светло. Тихо. Никто по тебе не стрелял. Никакого счёта не было вообще.

Он поднял руку и загнул палец.

- Сколько времени тебе надо было, чтоб вскрыть этот ящик вчера?

- Минут двадцать, - прикинул я.

- У тебя было четырнадцать часов.

Он откинулся на табурете.

- Ты не медленный, Ковалёв. Ты просто выбрал делать медленно в единственные девяносто секунд за сутки, когда этого делать нельзя.

Я стоял и понимал, что он прав.

И что это, наверное, самая точная вещь, которую мне сказали за обе жизни.

- Товарищ майор, разрешите.

- Говори, слушаю.

- Я думал, что проверять надо перед работой. Я так работал три месяца. Перед тем как ставить - проверь.

- И что дальше?

- И я не сообразил, что «перед работой» и «на работе» - это теперь разные сутки.

Гурьянов долго на меня смотрел.

- Вот, - обронил он. - Вот теперь ты сказал.

Он поднялся.

- Приказом по батальону с сегодняшнего числа отстраняешься от командования взводом. Взвод примет ефрейтор Ткаченко, когда отлежится. Ты поступаешь в распоряжение начальника штаба батальона.

- Есть сдать взвод.

- Оружие сдавать не будешь, это не арест.

- Понял вас.

- Свободен, иди.

Я вышел.

Луконин догнал меня у сосны.

Он остановился передо мной - на голову выше, с двумя орденами, - и на лице у него не было ничего. Совсем ничего.

- Я вышел на семьдесят восьмой.

- Я знаю.

- Я всё сделал правильно.

- Я знаю, Луконин.

- Так какого... - он замолчал. Отвернулся. Постоял, глядя куда-то на бугор, где стоял дот номер два. - У меня третий. Третий за войну, кого я своим зарядом.

Он повернулся ко мне.

- Ты понимаешь, что я теперь буду про это думать? Всю жизнь. Хотя я всё сделал правильно.

- Понимаю, Луконин.

- Ни хрена ты не понимаешь.

Он пошёл прочь.

Прошёл шагов пять, остановился и вернулся.

- Ковалёв, ты давно в этом деле?

- С июня. Три месяца.

Луконин уставился на меня.

- Три месяца, - повторил он. - А до июня ты кем был?

- Никем. Ящики таскал.

Он постоял, разглядывая меня так, будто увидел впервые.

- И ты за три месяца дошёл до того, что вход щупаешь, покамест все мимо ходят? И четвёрку по номерам разложил?

- Выходит, дошёл.

Луконин потёр лоб ладонью.

- Знаешь, чего я не пойму? - произнес он. - Я не пойму, как у человека может быть три месяца стажа и при этом тридцать лет привычек.

Он поглядел на меня.

- У тебя, минёр, руки старые. Я это на второй день заметил, а сообразить не мог.

Я молчал.

- Ладно, - заключил Луконин. - Не хочешь - не говори. У нас тут половина чего-нибудь не говорит.

Он снова пошёл.

На на пятом шаге вновь обернулся

- Ковалёв. Ты вчера правильно проверял.

- Чего правильно?

- Вход. Ты правильно, что полез. У нас в июле под Спас-Деменском в таком же тамбуре сидело двенадцать кило, и мы его вскрывали двое суток.

Он сплюнул.

- Всё правильно, - обронил он. - Только не тогда.

Глава 4

В распоряжении начальника