Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

Из них 7 - на узел».

«Никто не считает вслух. Каждый считает про себя. Поэтому четвёрка расходится по времени уже на втором препятствии и дальше идёт вразнобой».

Я сидел с этой тетрадью на бревне за палаткой, и у меня понемногу складывалось то, о чём я тогда ещё не мог сказать словами.

Они всё делали быстро.

И при этом на восьмистах метрах теряли, по моему счёту, около сорока секунд на пустом месте.

Сорок секунд из четырёхсот восьмидесяти.

Гурьянов вызвал меня на третье утро.

Он снова сидел на пне у своей землянки, но на этот раз ничего не чистил. Перед ним лежал раскрытый блокнот.

- Ковалёв, ты двое суток ходишь в строю и не командуешь.

- Так точно.

- Взводом командует ефрейтор.

- Так точно.

Гурьянов постучал карандашом по блокноту.

- Мне вчера Луконин доложил, - продолжал он. - Не по злобе, он мужик прямой, он мне в лицо говорит то же, что за спиной. Доложил, что новый командир второго взвода занятиями не руководит, а ходит с тетрадкой и записывает.

- Записываю.

- Что?

Я протянул ему тетрадь.

Он взял. Полистал. Остановился на странице и читал минуты две, шевеля губами и один раз вернувшись назад.

Потом закрыл и положил на колено.

- Сорок секунд.

- Около того. Я считал грубо, на глаз, без хронометра.

- На чём?

- Товарищ майор, там всё написано.

- Я читаю, - обронил Гурьянов. - Ты мне скажи словами. Я хочу услышать, как ты это выговоришь.

Я подумал.

- На неопределённости, товарищ майор, - доложил я.

- Поясни мне это словами.

- Каждый раз, когда человек на полосе должен решить, что делать дальше, он тратит от двух до восьми секунд. Он всё умеет, у него всё отработано, руки сами. Но он каждый раз решает заново: кому подать руку, каким узлом развязать, кто идёт первым в трубу.

Гурьянов молчал.

- Эти секунды не видны, - продолжал я. - По отдельности их нет. Две секунды - это не потеря, но они складываются.

Комбат постучал карандашом по колену.

- И что ты предлагаешь?

- Пока ничего, - признал я. - Мне нужно ещё двое суток.

- Двое суток у тебя нет, - отрезал он.

Он поднялся и застегнул планшет.

- Бригада получила боевое распоряжение. Сегодня ночью, я в четыре был у комбрига.

Он поглядел на часы.

- Двадцать шестого сентября бригада должна быть в районе сосредоточения на Днепре. Это двадцать один день.

Он подобрал с земли секундомер и подбросил его на ладони.

- За двадцать один день я должен привести твой взвод к нормативу.

- К какому?

Гурьянов нажал кнопку.

Секундомер щёлкнул.

- Девяносто секунд. От рва до амбразуры, на всё про всё.

Он вернул мне тетрадь.

- Ковалёв, ты вот чего пойми, покамест мы одни. Я твою тетрадку прочитал и понял, что ты человек не глупый. Только это тут третье дело.

- А первое?

- А первое - успеть.

Он сел обратно на пень.

- Двадцать шестого мы будем на Днепре. Днепр - это не речка, это полкилометра воды. Правый берег стоит стеной сорок метров, и на нём сидит немец, который там с весны копает.

Он поглядел на меня снизу вверх.

- И меня туда пошлют не потому, что я хороший, а потому, что я штурмовая бригада и меня для этого держат. И у меня будет ровно столько людей, сколько я перевезу на тот берег живыми.

Он помолчал.

- Так что ты со своими сорока секундами приходи ко мне не с бумагой, а с людьми, которые их не теряют. И приходи не в октябре, а через две недели.

Взвод я построил в тот же день после разговора с Гурьевым.

- Ткаченко, сними мешок.

Он снял.

- Теперь развяжи.

Он развязывал, пока я все это время смотрел на часы.

- Семь и две.

- Чего это семь и две?

- Семь секунд две десятых ты развязывал мешок.

Ткаченко поглядел на завязку, потом на меня.

- Ну так узел же, - не понял он.

- Какой узел?

- Обыкновенный, - пожал плечами Ткаченко. - Как все вяжут.

- А почему все так вяжут?

Он открыл рот и не нашёл, что ответить.

Взвод стоял вокруг и слушал, и я видел по лицам, что вопрос кажется им дурацким и что они это терпят из вежливости.

- Дык мешок, - выговорил наконец Ткаченко. - Он так завязывается.

- Он так завязывается, когда в нём портянки, - я взял у него мешок. - Чтоб не вывалились по дороге. А у тебя в нём заряд, и тебе с ним лежать под амбразурой.

Я развязал, вытряхнул, уложил обратно.

И завязал по-другому: одной петлёй, с выпущенным свободным концом, обмотанным вокруг лямки.

- Теперь дёрни.

Ткаченко дёрнул.

Мешок раскрылся сразу.

- Полторы секунды, - объявил я и показал циферблат. - Одна и пять.

Сзади кто-то отчётливо хмыкнул.

- Пять секунд с человека, - подытожил я. - В четвёрке - двадцать. В штурмовой группе из двенадцати - минута.

Я вернул мешок Ткаченко.

- Ерохин, ко мне.

Курносый вышел из строя.

- Вяжи так же. Потом покажешь остальным и проверишь у каждого.

- Есть, - Ерохин взял мешок и стал вязать, высунув от старания кончик языка, и перевязал трижды, покамест не вышло с первого раза.

Я отвернулся.

Взвод принимал меня туго.

Не бунтовал - тут бунтовать было не принято, - а именно туго: делал, что велено, и не делал ни на волос больше.

Я это чувствовал по мелочам.

Когда я приходил, разговор не смолкал - он становился на полтона тише и о другом. Когда я объяснял, кивали. Когда я спрашивал, не поняли ли чего, отвечали, что поняли.

За первую неделю мне не задали ни одного вопроса, кроме тех, что задавал Ерохин.

А Ерохин задавал их потому, что был молодой и ещё не выучился молчать.

Перелом случился на четвёртый день, и случился он не от моих слов.

Мы отрабатывали стенку. Ткаченко подсаживал, второй номер - здоровенный парень по фамилии Черкас - лез наверх, и всё шло как надо, покамест Черкас не сорвался.

Сорвался он глупо: рука соскользнула по мокрой глине, и он ухнул вниз с высоты в человеческий рост, спиной, прямо на нагруднике.

Упал он плашмя.

И не встал.

Взвод замер. Я