Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

- А чего его вообще подрывают? - подал голос Гладышев. - Его можно огнемётом. Один человек подошёл, пустил струю - и всё.

- В роте огнемёт есть, а во взводе нету, - обронил Ткаченко. - И покамест до тебя огнемётчик добежит, тебя три раза положат.

Он поглядел на меня через костёр.

- Товарищ старший сержант, а вот у вас как было? В сапёрных.

Взвод притих.

Я понял, что это первый вопрос про мою прежнюю службу за три недели, и что задают его не из вежливости.

- У нас дотов не было, - отозвался я. - У нас были поля.

- Дык поля-то полегче, - заметил кто-то. -Там же в тебя не стреляют, там тихо.

- Тихо там, верно, - не стал спорить я.

Я подумал, как ответить, чтоб не вышло похвальбы.

- За июнь в моём батальоне выбыл сорок один человек, - выговорил я. - Из них немец взял одиннадцать. Остальных тридцать взяла работа.

У костра стало тихо.

- Тридцать человек? - не поверил кто-то.

- Тридцать. И это не бой. Это ночью, на своём поле, без единого выстрела.

Ерохин, сидевший ближе всех к огню, поднял голову.

- Товарищ старший сержант, а как это - работа взяла?

- Так, что человек торопится.

- И всё?

- И всё, Ерохин, - подтвердил я. - Больше ничего не надо.

Он подумал.

- Дык это ж... - выговорил он. - Дык это ж выходит, что можно вообще без немца помереть, - договорил он.

- Можно и так.

Ткаченко подбросил в яму ветку.

- У нас так же, - обронил он. - У нас за месяц формирования девять человек, и все девять - на занятиях.

- Восемь, - поправили из темноты. - Девятый в госпитале помер, он уже не считается.

- Девять, - не уступил Ткаченко. - Он у нас помер, а не в госпитале. В госпитале он только доехал.

Никто не стал спорить.

Ночевали мы у машин, под открытым небом, потому что сентябрь стоял сухой и тёплый.

Я не спал.

Лежал на плащ-палатке, глядел в очень чистое звёздное небо и в третий раз перебирал завтрашнее.

Ход сообщения - тридцать один метр, я его вчера прошёл дважды и вымерил шагами. Дно ровное, обвалов два, оба обходятся справа. На выходе к тамбуру поворот, и за поворотом три метра открытого места.

Заряд несёт Ерохин, третьим номером. Мешок с моим узлом, полторы секунды.

Ткаченко второй, считает вслух.

Гладышев, здоровый молчаливый парень из-под Вологды, замыкает.

Я первый.

И полторы минуты на площадку у входа, из которых полторы уйдут на щуп.

Всё сходилось.

Всё сходилось так хорошо, что я под утро всё-таки заснул и проспал часа два без снов.

***

Пошли в шесть двенадцать.

Утро было холодное и очень ясное - первое по-настоящему осеннее утро в том году. Трава лежала в инее, и от дыхания шёл пар, и я подумал, что двадцать шестого на Днепре будет уже совсем холодно.

Над головой работал станковый.

Настоящий, длинными, с фланга, метрах в трёх над бруствером. В первый раз человека от этого звука вжимает в землю намертво, и это не трусость, так оно было устроено.

Мои не вжимались. Мы это отрабатывали шесть дней подряд.

Ход сообщения прошли за тридцать одну секунду.

Я слышал, как сзади считает Ткаченко - ровно, вполголоса, не сбиваясь:

- Тридцать... тридцать пять... сорок...

На сорока пяти впереди справа поднялся красный флажок. Я его увидел краем глаза через бруствер.

Значит, Луконин на подходе.

Значит, всё идёт по счёту.

Мы вышли к тамбуру на пятьдесят второй.

Я лёг у левого косяка и достал щуп.

Не сапёрный - обрезок, сантиметров сорок, с деревянной ручкой. Я его сделал себе сам в первую же неделю и таскал в голенище, за что надо мной смеялась вся рота: сапёрам в штурмовой бригаде щуп не положен, у них другая работа.

- Ткаченко, счёт, - велел я.

- Пятьдесят четыре, - откликнулся он.

Я вогнал щуп под углом.

Грунт был мягкий, свежий, шёл легко.

- Пятьдесят восемь.

Сдвиг. Ещё.

- Шестьдесят два.

И на шестьдесят третьей секунде щуп упёрся.

Твёрдо и коротко.

Я замер.

Есть такая секунда. Она у всех разная по длине, но она есть у каждого, кто этим занимается. Ты уже понял, что упёрся, и ещё не понял, во что. И в эту секунду в голове наступает абсолютная стерильная тишина.

- Шестьдесят пять, - обронил Ткаченко.

Я убрал щуп и полез руками.

Пальцами, по щепотке, сверху вниз, вокруг, никогда - на самоё.

- Семьдесят прошло.

Под пальцами хрустнуло. Дерево.

Плоское, с ровным краем.

- Товарищ старший сержант. Семьдесят пять.

- Тихо ты, не сбивай.

Я снимал землю.

Она шла хорошо - сырая, ночная, не пылила и не осыпалась обратно. Пальцы находили край доски и вели по нему, и я успел подумать, что доска необычно тонкая для немецкого ящика.

Слева, из хода сообщения, тянуло холодом и погребом.

Сверху, метрах в трёх, шла очередь - длинная, на весь диск, и по звуку было слышно, как пулемётчик ведёт стволом слева направо и обратно.

Ткаченко считал ровно, не сбиваясь ни на десятую.

И вот тут я хочу сказать про себя одну вещь, которую понял только через двое суток.

Я в тот момент не думал ни про счёт, ни про Луконина, ни про двадцать шесть метров.

Я в тот момент был тем самым человеком, который в июне лежал в подвале под сгоревшим хутором и который в июле сидел на скате под сурепкой. У меня в голове было одно: под моими пальцами лежит вещь, а рядом трое.

Три месяца меня учили, что это единственно правильная мысль.

Три месяца это была единственно правильная мысль.

- Восемьдесят ровно.

Я расчистил угол.

Ящик.

Деревянный, немецкий, присыпанный на две ладони, с уцелевшей верёвочной ручкой сбоку.

Пустой.

Я это понял костяшкой - стукнул, и он отозвался гулко, - и по тому, как легко он подался, когда я нажал.

Обыкновенный порожний ящик из-под чего-то, брошенный при отходе и присыпанный обвалившимся накатом.

Кто-то из наших, из тех, кто ходил тут за месяц, спихнул его к косяку, чтоб не мешал, и притоптал сверху сапогом.

Вот и вся насыпь.

Вот и весь придавленный грунт, из-за которого трава не проросла.

Я держал в руках пустой ящик из-под немецких консервов и