Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

буду смотреть, - обронил я. - Двое суток.

По строю прошло движение - на этот раз настоящее, с шепотком.

- Товарищ старший сержант, - подал голос кто-то из третьей шеренги. - А чего смотреть-то? На нас глядеть неинтересно, мы одно и то же делаем.

Я нашёл глазами, кто сказал.

Молодой, курносый, с белыми выгоревшими бровями.

И у меня на секунду перехватило горло - не от лица, лицо было чужое. От того, как он спросил.

- Фамилия твоя как?

- Рядовой Ерохин.

- Вот это, Ерохин, я и хочу поглядеть, - объяснил я. - Как вы одно и то же делаете.

- А потом?

- А потом скажу.

Двое суток я ходил в строю.

Бегал последним, отставал на полосе, не залезал на стенку, дважды свалился в ров и оба раза вылезал сам.

И смотрел.

Смотреть в этой бригаде было на что.

Они были быстрые. По-настоящему быстрые, не так, как в двести тридцать пятом. Каждый из них по отдельности делал всё вдвое лучше, чем сделал бы я.

Ткаченко за первый день провёл занятия так, что мне поправлять было нечего. Он знал полосу наизусть, он объяснял коротко и по делу, и его слушались.

И при этом взвод терял время.

Я это увидел не сразу. Первые полдня я просто уставал и ничего не соображал, а к вечеру начал считать.

Считать я умею - за лето научился.

К концу вторых суток у меня в тетради было девять записей.

Вот три из них.

«На стенку 2,20 идут по двое: первый подсаживает, второй лезет. Потом первый прыгает и цепляется за руку второго.

На это уходит 14–19 секунд. Из них 6–8 - на то, что второй наверху разворачивается и ищет глазами, кому подать руку.

Он ищет каждый раз заново, потому что не знает, кто пойдёт следующим».

«Заряд к амбразуре несёт третий номер. Заряд у него в мешке за спиной, мешок завязан узлом. У амбразуры он снимает мешок, развязывает, достаёт.

11 секунд. Из них 7 - на узел».

«Никто не считает вслух. Каждый считает про себя. Поэтому четвёрка расходится по времени уже на втором препятствии и дальше идёт вразнобой».

Я сидел с этой тетрадью на бревне за палаткой, и у меня понемногу складывалось то, о чём я тогда ещё не мог сказать словами.

Они всё делали быстро.

И при этом на восьмистах метрах теряли, по моему счёту, около сорока секунд на пустом месте.

Сорок секунд из четырёхсот восьмидесяти.

Гурьянов вызвал меня на третье утро.

Он снова сидел на пне у своей землянки, но на этот раз ничего не чистил. Перед ним лежал раскрытый блокнот.

- Ковалёв, ты двое суток ходишь в строю и не командуешь.

- Так точно.

- Взводом командует ефрейтор.

- Так точно.

Гурьянов постучал карандашом по блокноту.

- Мне вчера Луконин доложил, - продолжал он. - Не по злобе, он мужик прямой, он мне в лицо говорит то же, что за спиной. Доложил, что новый командир второго взвода занятиями не руководит, а ходит с тетрадкой и записывает.

- Записываю.

- Что?

Я протянул ему тетрадь.

Он взял. Полистал. Остановился на странице и читал минуты две, шевеля губами и один раз вернувшись назад.

Потом закрыл и положил на колено.

- Сорок секунд.

- Около того. Я считал грубо, на глаз, без хронометра.

- На чём?

- Товарищ майор, там всё написано.

- Я читаю, - обронил Гурьянов. - Ты мне скажи словами. Я хочу услышать, как ты это выговоришь.

Я подумал.

- На неопределённости, товарищ майор, - доложил я.

- Поясни мне это словами.

- Каждый раз, когда человек на полосе должен решить, что делать дальше, он тратит от двух до восьми секунд. Он всё умеет, у него всё отработано, руки сами. Но он каждый раз решает заново: кому подать руку, каким узлом развязать, кто идёт первым в трубу.

Гурьянов молчал.

- Эти секунды не видны, - продолжал я. - По отдельности их нет. Две секунды - это не потеря, но они складываются.

Комбат постучал карандашом по колену.

- И что ты предлагаешь?

- Пока ничего, - признал я. - Мне нужно ещё двое суток.

- Двое суток у тебя нет, - отрезал он.

Он поднялся и застегнул планшет.

- Бригада получила боевое распоряжение. Сегодня ночью, я в четыре был у комбрига.

Он поглядел на часы.

- Двадцать шестого сентября бригада должна быть в районе сосредоточения на Днепре. Это двадцать один день.

Он подобрал с земли секундомер и подбросил его на ладони.

- За двадцать один день я должен привести твой взвод к нормативу.

- К какому?

Гурьянов нажал кнопку.

Секундомер щёлкнул.

- Девяносто секунд. От рва до амбразуры, на всё про всё.

Он вернул мне тетрадь.

- Ковалёв, ты вот чего пойми, покамест мы одни. Я твою тетрадку прочитал и понял, что ты человек не глупый. Только это тут третье дело.

- А первое?

- А первое - успеть.

Он сел обратно на пень.

- Двадцать шестого мы будем на Днепре. Днепр - это не речка, это полкилометра воды. Правый берег стоит стеной сорок метров, и на нём сидит немец, который там с весны копает.

Он поглядел на меня снизу вверх.

- И меня туда пошлют не потому, что я хороший, а потому, что я штурмовая бригада и меня для этого держат. И у меня будет ровно столько людей, сколько я перевезу на тот берег живыми.

Он помолчал.

- Так что ты со своими сорока секундами приходи ко мне не с бумагой, а с людьми, которые их не теряют. И приходи не в октябре, а через две недели.

Взвод я построил в тот же день после разговора с Гурьевым.

- Ткаченко, сними мешок.

Он снял.

- Теперь развяжи.

Он развязывал, пока я все это время смотрел на часы.

- Семь и две.

- Чего это семь и две?

- Семь секунд две десятых ты развязывал мешок.

Ткаченко поглядел на завязку, потом на меня.

- Ну так узел же, - не понял он.

- Какой узел?

- Обыкновенный, - пожал плечами Ткаченко. - Как все вяжут.

- А почему все так вяжут?

Он открыл рот и не нашёл, что ответить.

Взвод стоял вокруг и слушал, и я видел по лицам, что вопрос кажется им дурацким и что