Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

авиаконструкторы, балерины.

Владимир сидел за центральным столом, по правую руку от министра кинематографии Большакова. На лацкане его пиджака сиял золотой значок лауреата и орден Трудового Красного Знамени, который ему вручили в Кремле час назад.

Большаков, раскрасневшийся от коньяка, встал, постучал вилкой по бокалу. Зал затих.

— Товарищи! — начал министр. — Сегодня мы чествуем человека, который совершил невозможное. Владимир Леманский не просто снял фильм. Он прозрел века! Он показал нам, как билось сердце Руси! Он доказал, что советское киноискусство способно решать задачи планетарного масштаба!

Аплодисменты. Крики «Ура!».

— Предлагаю тост! — провозгласил Большаков. — За нового классика! За нашего Эйзенштейна эпохи атомного века! За Владимира Леманского!

Все встали. Сотни глаз смотрели на него. Кто-то с восхищением, кто-то с завистью (а зависти было много, густой, липкой).

Владимир медленно поднялся. Он держал бокал с минеральной водой (пить сегодня было нельзя — нужно было сохранять ясность ума).

Он выдержал паузу. Обвел взглядом зал. Увидел Пырьева, который хмуро жевал балык. Увидел Александрова, который улыбался своей голливудской улыбкой.

— Товарищи, — начал Владимир тихо, так, что всем пришлось прислушиваться. — Спасибо за высокие слова. Но я должен поправить товарища министра.

В зале повисло напряжение. Поправлять министра на банкете?

— Я не классик. И уж точно не Эйзенштейн. Я — ремесленник.

Шепоток прошел по рядам.

— Да, ремесленник. Кино — это завод. Это стройка. Один человек здесь ничего не стоит. Что бы я сделал без моего оператора Степана Кривошеева, который горел в танке, снимая атаку? Что бы я сделал без художников, без осветителей, без плотников, которые строили ладьи?

Он посмотрел на Степана, сидевшего за соседним столом. Тот смущенно опустил глаза.

— Моя заслуга лишь в том, что я сумел организовать их труд. И, конечно, в том, что я внимательно слушал советы товарища Сталина.

При упоминании Вождя зал встал по стойке смирно.

— Именно мудрость Иосифа Виссарионовича направила нас. Он подсказал верный вектор. Он — истинный автор этой победы. А я… я просто держал камеру. Я солдат партии на культурном фронте. И награду эту я принимаю как аванс. Как приказ работать еще лучше. За великий советский народ!

— Ура! — рявкнул зал, и напряжение разрядилось звоном бокалов.

Большаков наклонился к Владимиру, довольно улыбаясь.

— Молодец, Володя. Правильно сказал. Скромность украшает большевика. И безопасно это. Не дразни гусей.

— Я знаю, Иван Григорьевич. Высота — дело такое. Голова кружится.

* * *

В разгар банкета Большаков отвел Владимира в сторону, в курительную комнату с мягкими диванами и пальмами в кадках.

— Слушай, Леманский. Есть разговор. Серьезный.

Министр закурил, предложил папиросу Владимиру.

— Тут наверху мнение есть… Тебе тесно в режиссерском кресле. Ты мыслишь масштабно. Государственно.

— К чему вы клоните?

— Есть место. Моего зама по художественному вещанию. Или, если хочешь, возглавишь Секцию художественного кино всего Союза. Кабинет, секретари, вертушка, паек кремлевский. Будешь определять политику. Решать, кому снимать, а кому на полку. Власть, Володя. Реальная власть.

Владимир затянулся. Предложение было соблазнительным. И смертельно опасным.

Чиновников снимали, сажали и расстреливали куда чаще, чем художников. Чиновник отвечает за всё. Художник — только за себя.

К тому же, Альберт знал: грядет 1953 год. После смерти Сталина начнется грызня за власть. Полетят головы бериевских и маленковских ставленников. Если он влезет в эту систему сейчас — его раздавят жернова перестройки.

— Спасибо за доверие, Иван Григорьевич, — сказал он твердо. — Это огромная честь. Но я вынужден отказаться.

— Почему? — удивился Большаков. — Боишься?

— Не боюсь. Просто… я практик. Я умру в кабинете. Я зачахну среди бумаг. Мои руки, — он показал свои ладони, — привыкли держать мегафон и трогать декорации. Я полевой командир, а не штабной стратег.

— Штабные стратеги тоже нужны.

— Нужны. Но я принесу больше пользы на площадке. Вы же сами сказали — нужен эпос. А кто его снимет, если я буду резолюции писать? Пырьев? У него другой стиль. Александров? Он комедиограф. Оставьте меня в поле, Иван Григорьевич. Я там нужнее.

Большаков посмотрел на него внимательно, оценивающе. Потом хлопнул по плечу.

— Хитрый ты, Леманский. Ох, хитрый. Но, может, ты и прав. Хорошего администратора найти проще, чем хорошего режиссера. Ладно. Живи пока вольным казаком. Но смотри — спрос с тебя теперь будет двойной.

— Я готов.

* * *

Банкет закончился за полночь. Владимир отправил Алю и Степана домой на новом «ЗИМе», а сам попросил шофера отвезти его на Лубянскую площадь.

У него было еще одно дело. Самое главное.

Майор Зарецкий (теперь уже подполковник) ждал его не в кабинете, а в сквере у Соловецкого камня (тогда там был просто сквер).

Ночь была морозной, звездной.

Зарецкий был в штатском — добротное пальто, каракулевая шапка. Он курил, глядя на темные окна здания МГБ.

— Поздравляю с лауреатством, — сказал он, не оборачиваясь, когда Владимир подошел. — Орден обмыл?

— Обмыл. Символически.

— Правильно. Пить надо меньше, соображать больше.

Зарецкий сунул руку за пазуху и достал конверт. Плотный, казенный пакет с сургучной печатью.

— Держи. Ты свою часть сделки выполнил. Мы — свою.

Владимир взял конверт. Руки в перчатках чуть дрогнули.

— Что там?

— Жизнь, — усмехнулся Зарецкий. — Новая жизнь для твоих друзей. Паспорта. Абсолютно чистые. Проводка по всем базам. Кривошеева Хильда Карловна, уроженка города Риги, латышка, эвакуированная в 1941 году в Ташкент, работавшая там на оптическом заводе. Все справки, выписки, трудовая книжка — всё настоящее. Комар носа не подточит.

— А Ваня?

— Иван Степанович Кривошеев. Родился в Ташкенте в сорок пятом. Метрика прилагается. Никакого Ганса, никакого Берлина.

Зарецкий повернулся к Владимиру. Его глаза в свете фонаря блестели холодно и цинично.

— Ты везучий, Леманский. Вытащить немку из-под расстрельной статьи, легализовать её, да еще и премию за это получить… Это высший пилотаж. Я даже завидую.

— Я просто снимаю хорошее кино, товарищ подполковник.

— Кино… Вся наша жизнь — кино. Только жанры меняются. Ладно, иди. И помни: эти бумажки — они пока