Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

нижнего ящика стола толстую картонную папку, перевязанную тесёмкой. Внутри лежали газетные вырезки, аккуратно наклеенные на листы: заметки за подписью «Северьян Правдолюбов», репортажи и расследования. Сверху был отчёт о пресс-конференции Великого князя, на которой Святослав спросил о топливе.

— Аркадий когда-то бранил Славу за эти статейки, — шёпотом пояснила тётя Людмила. — Всё твердил, что сын балуется ерундой, пока кузен делом занят. А Прохор взял да и заступился за Славу прямо при нём, в салоне. С тех пор муж собирает каждую строчку. Только Славе не говорите: он не знает.

Княгиня просмотрела всю папку. Выходило, что несколько слов, сказанных её мужем в защиту кузена, до сих пор жили в этом доме и обернулись отцовской гордостью за сына.

Прощались на крыльце, когда над Окой уже сгущались сумерки. Тётя Людмила Андреевна обняла Ярославу крепко, по-матерински, и отпустила позже, чем полагалось по этикету.

— Ты теперь нам своя, — шепнула она. — Слышишь? Приезжай без всякого повода, хоть одна, хоть с малым.

Не зная, что ответить, Ярослава только кивнула. Из-за клятвы деда Волконские, тётка с дядей, долгие годы не могли с ней видеться. Сближаться с ними ей пришлось постепенно, сначала по телефону, потом в гостях в Туле. А здесь её за несколько часов приняли и ни о чём не спросили.

В обратном поезде Михаил спал у отца на руках, вцепившись в подарок дяди: игрушечный жестяной «Муромец» с колёсиками, крутившимися от одного дуновения. Тепловоз тепловозом, а машину Аркадий Филатович всё-таки вручил. Игнатий Михайлович дремал напротив, прижимая к груди снимок Лизаветы, подаренный шурином. Что принесёт лето, не знал никто из них. Зато сегодняшний день они провели всей семьёй. Положив голову мужу на плечо, Ярослава смотрела в тёмное окно, пока тоже не задремала.

* * *

Очередь начиналась у самых дверей бывшей лечебницы Гильдии во Владимире и тянулась через двор до ворот. Проходя мимо неё утром, Георгий Светов насчитал человек сорок. Целители впервые на его памяти стояли там, где годами топтались их пациенты, причём на тех же условиях: без записи и без всякой уверенности, что примут. У одного на мизинце белела полоска незагорелой кожи, оставшаяся от снятого перстня, и Светов вспомнил, что изумруд на этом пальце в Гильдии носили только свои, из внутреннего круга.

Опечатали здание ещё в дни разгрома. Теперь, через месяц после распоряжения Великого князя перетряхнуть гильдейское наследство, в бывшей приёмной, повидавшей немало богатых больных, за длинным столом заседала комиссия Врачебной лиги: Альбинони, сам Светов, двое экзаменаторов от палаты Аптекарского приказа и сухой человек из Тайного приказа с толстой папкой. Аудитор Стремянникова устроился у окна, обложившись счётными книгами.

Первым взял слово чиновник с папкой. Не поднимая глаз, он прочёл сводку о судьбе Гильдии. Из членов руководящего совета на свободе оставался один Скуратов-Бельский, прятавшийся под чужим лицом. Остальные либо умерли, либо доживали свой век на каторге. Часть целителей разъехалась по соседним княжествам и за границу, другие вели частную практику, а прочие сидели без работы: после того прямого эфира слово «гильдейский» отпугивало любого нанимателя. Оставшись без руководства и денег из центра, отделения в чужих землях либо закрылись, либо перешли под руку местных князей и продолжали лечить богатых по прежним расценкам.

Правило разбора объявили заранее: спрашивать будут за конкретные дела, за саму службу в Гильдии никого не судят. Если скрывать нечего, выгоднее прийти самому, чем ждать тревожного стука в дверь.

Оттого очередь и вышла такой длинной. Комиссия раскладывала папки по трём стопкам. По сведениям, полученным от Шереметьева, выясняли, кому Гильдия платила за тайные поручения, и таких отправляли под суд. Во вторую стопку шли папки тех, кого ждал обычный экзамен. Для третьей сверялись с когитатором Долгоруковой и откладывали дела целителей, служивших при лечебных усадьбах и знавших, что там творится, но никому об этом не рассказавших.

В таком же положении оказалась когда-то Мария Вдовина, которую Гильдия держала взаперти вместе с сыном и заставляла работать на себя. Лечить таким целителям разрешали только под присмотром, а преподавать и руководить другими они могли лишь после того, как отработают назначенный срок.

Ближе к полудню перед столом встал полный седеющий целитель в тщательно отглаженном костюме.

— Рождественский Василий Петрович, — прочёл человек из Тайного приказа. — Мастер-целитель, девятнадцать лет в отделении Гильдии в Сергиевом Посаде. В бумагах Фонда не значится, по сведениям Шереметьева тайных выплат не получал.

Альбинони, всё утро вертевшийся на стуле, вдруг замер. Покосившись на соседа, Светов увидел, как у итальянца наливается краской шея. Рождественский тоже узнал хирурга и побледнел.

— Господин Альбинони, — выдавил он. — Я…

— По вашему заключению моё лекарство запретили продавать в Посаде, — отчеканил итальянец. — Я помню вашу подпись. Красивая, с завитушкой.

Рождественский открыл было рот, но Альбинони уже подтянул к себе лист с заданиями.

— К разбору это не относится. Лесоруб рассёк себе бедро топором, на сорок километров вокруг нет никого, кто мог бы вам помочь, а резерв у вас пустой. Ваши действия?

— Позвать целителя, — машинально начал Рождественский.

— Вы и есть целитель, — раздражённо напомнил итальянец. — Ещё варианты?

Посадский мастер заговорил снова, сперва сбивчиво, потом всё увереннее. В первый раз Альбинони перебил его ехидным замечанием, а во второй вмешался по делу. Он задал ещё три вопроса и на каждый получил толковый ответ. Венецианец долго смотрел на Рождественского, шевеля усами, и наконец размашисто расписался на листе.

— Bene. Допущен. Следующий!

Рождественский вышел, так и не договорив своего «я». Глядя ему вслед, Светов вспомнил историю с запретом. Посадское отделение через свои связи при дворе Оболенского травило Альбинони за лекарство, позволявшее больным обходиться без помощи мага. В старой Гильдии расправа над соперником давно вошла в обычай, как и плата за приём. За прежнюю травлю теперь не судили, но впредь её запрещали. В апреле, в кабинете Великого князя, итальянец сам согласился с этим правилом, о чём потом три дня рассказывал всему Угрюму. Он не имел права завалить Рождественского за старую обиду и проверил только, действительно ли тот знает своё дело.

Сам Георгий Валентинович так бы не смог. Гильдейские целители когда-то не дали ему открыть собственную клинику в Муроме. Окажись перед ним сейчас любой из них, Светов не стал бы спрашивать про жгуты и швы, а припомнил бы каждого больного, отправленного тогда ни с чем. Это он понял с неприятной ясностью и до вечера поглядывал на венецианца с невольным уважением.

Каждый допущенный подписывался под шестью условиями Лиги. Передавая лист одному целителю за другим, Светов к вечеру выучил все пункты наизусть. Умирающего следовало лечить, даже