Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

Когда разомкнулось последнее звено, по околице прошла едва заметная дрожь, и остаточная магия обряда рассеялась. Обмякнув под железными полосами, Минаев и солдат перестали перебирать ногами по земле.

Пустыми остались только они двое, успевшие пройти сквозь раму. Все жители Ведерников, от стариков до грудных младенцев, уцелели. Спаслись и остальные люди комиссии, и четверо из шести моих солдат.

Гвардейцы добивали у опушки последних тварей, когда по лесной дороге к околице выкатились два армейских грузовика, а следом выехал конный разъезд. Стрельцы спрыгивали с бортов с ещё дымящимися винтовками. Капитан соскочил с коня и, увидев меня, подобрался.

— Ваше Высочество, капитан Ветлугин, командир третьей роты костромского полка! С полудня патрули доносили, что твари идут стаями в одну сторону, к Ведерникам, а деревня на вызовы не отвечала. Я поднял роту по тревоге, не дожидаясь приказа. На лесной дороге мы упёрлись в тварей, которые шли к вам, и прорубались за ними до самой опушки.

Он оглядел поле. Из земли до самого леса торчали каменные челюсти, сомкнутые на том, что от тварей осталось, а там, где умер землемер, чернел круг выжженной травы. Капитан сглотнул.

— Опоздали, — глухо выдавил он.

— Те, кого вы положили на дороге, до нас уже не дошли, — устало возразил я. — Хорошая работа, капитан. Обогрейте людей и стерегите деревню до утра.

За околицей сел вертолёт. Спрыгнув на траву, Хоакин долго тряс онемевшими кистями. Гаврила, вернувшийся с опушки, заглянул в пустой короб станочного пулемёта.

— С почином! — хохотнул он. — Сколько сбил?

— Сначала ни одного, — невозмутимо сдал иберийца Галиев, выбираясь из кабины. — Он орал: «Они уворачиваются! Так нечестно!» Потом: «Держите ровнее, с такой качкой я и кошелька не срежу!» А с середины ленты догадался брать упреждение, и пошло.

— Дону Сесару де Бомону верили с первого слова, — простонал Хоакин. — А этих тварей я целую ленту убеждал, что я пулемётчик.

Над Ведерниками горели обычные звёзды.

Глава 17

Ремезов остался там, где его застигла смерть, под обломками купола. Поднимаясь, брат сбросил с мертвеца несколько плит, и в луче фонаря, направленного Ярославом, я разглядел, во что превратился старик. Почерневшая кожа разошлась по линиям спирали, ещё недавно горевшим янтарным светом, и всё тело покрылось трещинами, как дно пересохшего пруда. Лицо, с которого сошло чужое выражение, снова стало стариковским, только пустым.

Отсечённую кисть я отыскал в траве в нескольких шагах от тела. Спираль на ней погасла, оставив на коже бурые рубцы. Брать кисть голыми руками я не стал. Через эту метку в Ремезова вошёл Тот-кто-за-Гранью, и что ещё способно пройти тем же путём, я не знал, а проверять на себе не собирался. Поэтому сжечь её я решил сразу, не дожидаясь общих костров: поднял из земли каменную чашу и кончиком Фимбулвинтера переложил в неё кисть. Стрелец из роты Ветлугина принёс из деревни бутыль керосина, щедро плеснул и бросил спичку. Подливать пришлось дважды, пока от кисти не осталась горсть жирного пепла. Чашу вместе с ним я опустил поглубже в грунт и сомкнул над ней землю.

Одежду Ремезова я обыскал сам. По магофону, спёкшемуся в боковом кармане вместе с кристаллом в бугристый ком, уже нельзя было узнать, кому мог звонить старик и кто его предупредил. Запрос о его разговорах ушёл бы в «Меридиан» через мою же канцелярию, где сидел тот, кто писал заявки на профилактику менгиров, и этот чиновник первым узнал бы о моём интересе к землемеру. Нагрудный карман странным образом уцелел: там нашёлся старый черепаховый гребень, женский, с застрявшим в зубьях седым волосом.

Спросить ни о чём погибшего было уже нельзя. Нить к остальным приспешникам теперь держалась только на том, что было при нём. Эту вещь он носил у самого сердца, а культ, как говорил Коршунов, вербует обещанием свидеться с умершими. Похоже, гребень остался ему от покойной жены. Вдовец наверняка не раз горевал, держа его в руках. А по словам Хоакина, предметы хранят следы сильных чувств, пережитых рядом с ними. Я завернул находку в платок, стараясь не касаться зубьев, и убрал во внутренний карман, к листу Фрола: её предстояло прочесть иберийцу.

Металлические полосы, прижимавшие обоих пустых к земле, я снял: обряд закончился, и никуда они больше не рвались. Стрельцы перенесли их к ближней избе и уложили у крыльца на расстеленные шинели. Лейтенант лежал на спине и дышал медленно и глубоко, как спящий. Под кителем ещё билось сердце, а в открытых глазах, устремлённых мимо меня в чёрное небо, я никого не увидел. Его душу, оставшуюся по ту сторону рамы, не вернул бы ни я, ни лучший целитель Содружества.

Второго, конопатого парнишку лет двадцати, я не знал даже по фамилии.

— Лаптев, Ваше Высочество, — подсказал один из уцелевших солдат охраны, теребя ремень карабина. — Ваня. Он на околице стоял, первым за лейтенантом и рванул. Мы и понять ничего не успели.

Я сел на ступеньку крыльца между ними. Оба присягали мне, и, пока всё не кончится, я решил оставаться рядом.

Пустое тело может дышать ещё долго, неделю или больше, пока его не доконают жажда и голод. Осталось ли в нём хоть что-то, способное чувствовать, наверняка не сказал бы никто, и ставить такой опыт на своих солдатах я не стал бы. Я потянулся к обоим по Воинской связи, всё ещё надеясь, что ошибся. Их огоньки, погасшие уже на подлёте, так и не затеплились снова, и обе нити уходили в пустоту, где не отзывались ни страх, ни боль, ни то ровное тепло, которым их накрыл зов. Тех, кто приносил мне клятву, больше не осталось, а на шинелях дышали только тела. Оставить их в таком состоянии значило растянуть смерть, которая уже случилась у рамы, и обоих следовало отпустить. Поручать это кому-то другому я не имел права.

Ветлугин подошёл и остановился у крыльца, вглядываясь в лицо лейтенанта.

— Может, их в грузовик да к лекарям в Кострому? — неуверенно предложил он. — Дышат ведь. Глядишь, отлежатся.

— Не отлежатся, капитан, — ответил я. — Их души остались там, за Гранью.

Ветлугин долго смотрел, как мерно поднимается грудь лейтенанта, и наконец тяжело кивнул.

— Тогда, Ваше Высочество, позвольте моим ребятам. Они привычные.

— Нет, — отрезал я. — Это моя ноша.

Я поднял голову. Вокруг крыльца молча стояли уцелевшие солдаты охраны и с десяток Стрельцов.

— Лейтенант Минаев и рядовой Лаптев отдали жизни за жителей этой деревни, — сказал я им. — Я повидал немало солдат и знаю: так поступил бы не каждый. Обоих