Читать книгу - "Большой игрок 5 - Эрли Моури"

таким масштабным! Эх! — он в сердцах махнул рукой. — Я вам ничем не смогу помочь, если что-то пойдет не так, как вам бы того хотелось!

Я вышел. Откуда-то появилась уверенность, что Ольховскую в ближайшее время освободят. А за этой уверенностью другая. Она в том, что вопреки предостережениям Весериуса, крыша у меня есть. И крыша вполне крепкая. Сейчас я доказал важную истину. Она в том, что даже в самых продажных кругах этого мира далеко не все определяют деньги. Страх и верно подобранные слова могут решить больше, чем звон монет. А если вспомнить свежую ситуацию с Карпиным: сильно помогли ему денежки, когда я условно прищемил ему яйца? Нет. Все его огромное состояние сразу стало очень мало весить, потому как на другую чашу весов лег его еще более огромный страх.

С кем-то очень важным тер старший исправник долго. Я утомился ходить по коридору и ловить на себе косые взгляды полицейской братвы. Хотел даже набраться наглости и войти в кабинет Лурецкого без приглашения. Но вот что-то там разродилось. Появился приказный и вежливо попросил меня следовать за ним к его, блять, высокопревосходительству.

Глава 18

Мой уважаемый калибр

Как я и ожидал, Ольховскую держали в казематах на Куличках. Прежний Рублев нашептывал, что это местечко одно из самых страшных в Москве, и свозят сюда преступников особо опасных. А Аня… да, надо признать, она опасна. Особо! Дело не в том, что она слишком часто хватается за револьвер. Но в том, что я ее очень люблю. Правда. Это не пустой треп. Ведь я ради нее даже готов отказаться от своих видов на Ириэль. А любовь, как известно, штуковина особо опасная.

По распоряжению Лурецкого вызволение баронессы выглядело так, словно ее передавали в Четвертый Редут по каким-то очень сложным и непонятным мне соображениям. За ней направили специальный фургон и двоих полицейский. Со старшим я успел познакомиться еще в кабинете Лурецкого: шустренький такой мужичок с рожей крысенка, дослужился до чина подпоручика. Величали его Шакировым Азгамом Азатовичем. Виконту Лурецкому надо отдать должное: меня он представил крысенку, вернее подпоручику, как человека крайне важного, которому надобно угодить и все мои капризы исполнить. Как он это сказал, так у меня на душе потеплело от понимания, что крыша-то у меня ого-го-го!

Когда мы отправились на Кулички, Шакиров при себе имел соответствующие распоряжения, заверенные правильными печатями и подписями. А в голове держал особые наставления от Федора Спиридоновича и мои личные пожелания. Поскольку оба полицейских расположились ближе к лошадям, в фургоне я ехал один.

Гадкое, я вам скажу, место: поломанная лавка, надписи на стенке, преимущественно матом, измятый лист жести разукрашен чьей-то кровью и воняет… мочой, что ли. Под потолком небольшое окошко, забранное прочной решеткой. И как такие прутки выломала Чайка⁈ Нет, с этой барышней надо быть аккуратнее. Особо в постели: ведь в миг страсти придушит или шею свернет и не заметит. Ларочку надо иметь только раком и в нежных отношениях с ней лучше бы обойтись без минетов. Вообще, если не считать тетю Полю, которая сама душа, то меня окружают исключительно опасные женщины.

Что мы добрались до казематов и заехали во двор, я понял по звукам снаружи возле остановившегося фургона. Среди нескольких голосов сразу распознал хрипловатый баритон Шакирова и поспешил открыть дверь — заперта она была мной изнутри.

— Азгам Азатович, — окрикнул я его и напомнил пожелание, которое высказывал, когда мы еще шли от кабинета Лурецкого. — Вы там не забудьте важное: обо мне ей ни слова. Руки прихватите наручниками сзади, и ключики мне. И повежливее с ней, пожалуйста. Все-таки баронесса.

— Польская, — он усмехнулся, топыря усы и, махнув бумагами, дал мне сразу ключи от наручников и направился к двери бастиона, что хмуро и серо возвышался справа.

Оставалось ждать. С огромным нетерпением ждать! Я снова забрался в фургон. Сел в угол на лавку, положил ладони на коленочки. Короче, ждал послушно, в предвкушении этой встречи, при этом понимая, насколько мне дорога пани Ольховская. Вот нас разделила всего-то ночь и утро, а чувствуется, как Анны не хватает. Нет… Пожалуй, дело не во времени, а во мрачных стенах казематов и вчерашних переживаниях, за которыми черной тенью стояли мысли, что я могу потерять Ольховскую навсегда. Особо остро я чувствовал это до тех пор, пока Чайка не сообщила, что баронесса жива и всего лишь у полицейских, а не в руках черных братков.

Наконец послышались шаги и хрипловатый голос Шакирова. Кто-то спросил:

— Подумай, Азгам, может дать пару наших конвоиров?

Другой с усмешкой добавил:

— Эта девка бешеная. Зубами решетку перегрызет! Слышал, что было с Рыбинскими? Вот точно такая бешеная напала на их фургон, решетку перегрызла и всех начисто убила. Ведьма, говорят. Может в самом деле вампир. Ходят на этот счет тревожные слухи.

— Нет, спасибо. Без конвоиров. Мне своих ребят хватает. Доставим в Редут как надо. И спешу я. Вернее, наш Лурецкий спешит, нервный очень с утра, — ответил подпоручик.

Я замер, дверь в фургон открылась.

— Лезайте, барышня! Лезайте! Не мне же вас подсаживать! — снова раздался баритон Шакирова совсем рядом.

И следом резкий и милый голос, который я особо любил:

— Руки!

Похоже Ольховская влетела в фургон без посторонней помощи. Меня сразу не увидела, потому как сначала зацепилась взглядом за решетку, закрывавшую маленькое окошко, затем за поломанную лавку. Руки ее сзади крепко держали стальные браслеты — и это правильно. Такой она мне тоже нравилась. Я кашлянул, хотя в горле не першило.

Блять! Я дорого бы отдал, чтобы посмотреть на это личико еще раз!

Бесспорно, у Ани глаза красивые. Но в этот миг они стали вдобавок очень большими. И все электричество, которое скрывалось в светло-голубых глубинах устремилось ко мне навстречу. Я думал, меня пришибет разрядом. Брови у Ольховской устремились вверх, ее грудь вздыбилась, а ротик открылся, чтобы прокричать что-то. Но я оказался быстрее, схватил ее, прижал к себе и запечатал вероятный