Читать книгу - "Исповедь смертного греха 5 - Макс Вальтер"

полупрозрачная, и я невольно задержал дыхание. Я знал «Монолит» четыре года, ходил по нему каждый день, но никогда не видел его целиком.

База уходила вниз двадцатью девятью горизонтами.

Сверху лежал наземный корпус, теперь наполовину обрушенный. Под ним восемь технических уровней, ангары, ремонтные блоки, транспортная шахта, идущая насквозь, как ствол. Дальше жилые и учебные горизонты, где мы прожили эти годы. Ещё ниже склады, арсеналы, реакторный контур, водозабор и очистка.

Зелёным горели наши. Двести девятнадцать меток, сбитых в плотный ком между семнадцатым и двадцать пятым. Основная масса на двадцатом, потому что там койки. Штаб на девятнадцатом, у связи. Караулы на гермозатворах. Я нашёл среди них Мишку с Дашкой и отдельно отметил, что они сидят в узле связи вторые сутки подряд. Рядом светилась ещё одна зелёная точка: кто-то им помогал.

Красным горел противник. И вот тут я понял, насколько всё плохо.

Их было не то чтобы много. Их было ровно столько, сколько нужно, чтобы сдержать нас. Каин свёл шесть суток записей с уцелевших камер, наложил на планировку, вычел повторы и выдал распределение.

И все они стояли на перекрёстках.

Каждый узел, развилка и площадка лестничного пролёта между семнадцатым и восьмым горизонтом имели свою метку. Одну, реже две. Твари стояли неподвижно сутками и оживали только тогда, когда что-то двигалось. Но в промежутках между этими узлами было пусто.

«Плотность расставлена так, что любое перемещение по базе фиксируется минимум двумя точками одновременно, — резюмировал Каин, — Это не оборона, а скорее наблюдение».

«Сколько их всего?»

«В пределах базы двести двенадцать особей. Из них человеческих тел двадцать девять».

Двести двенадцать против двухсот девятнадцати. Практически один к одному.

Я прогнал карту по слоям, медленно, сверху вниз, и постепенно начал видеть то, чего не увидел никто за шесть суток. Просто потому, что они смотрели на ситуацию по частям. Караул видел свой затвор, штаб видел сводки, Мишка видел энергетику. Но никто не свёл это воедино.

А так оно читалось совсем иначе.

Плотность наблюдательных постов была неравномерной. Гуще всего у транспортной шахты, у обоих шлюзов и у ангаров. В общем, у всех выходов наружу.

Нас взяли в осаду. Вот как выглядела ситуация.

И за шесть суток рой ни разу не пошёл на штурм. Положил пятнадцать разведчиков, когда те открыли гермодверь, и после этого не сделал ничего. Двести двенадцать тварей, взявших военную базу за сутки, шесть дней стояли и ждали. И их всё устраивало.

Хотя нет, мы не в осаде. Ведь осада — это когда тебя пытаются взять измором. А нас просто заперли и оставили на потом, потому что заняты чем-то другим. И потому что они уверены: мы никуда не денемся.

Карина зашевелилась на полу и открыла глаза.

— Ну как? — хриплым голосом спросила она.

— Плохо, — ответил я. — Вызывай Михеева.

Она ушла и вернулась через десять минут. Майор вошёл первым и остановился у капсулы, так и не сев. За ним вошла Карина.

— Слушаю, капитан.

— У меня карта, товарищ майор. Вся база целиком, со сводными данными по противнику. Я хочу, чтобы вы на неё посмотрели.

Каин развернул объём между нами.

Михеев смотрел молча, долго. Он обошёл проекцию кругом, наклонился к нижним горизонтам, вернулся к верхним, и я по лицу видел, как он сверяет увиденное с тем, что было у него в голове все эти шесть суток.

— Сколько их? — спросил он наконец.

— Двести двенадцать внутри периметра. Двадцать девять из них люди.

— А это что? — Он ткнул пальцем в россыпь меток на лестничных пролётах.

— Это и есть главное. Они не патрулируют, а просто стоят. Каждый узел под наблюдением. Любое наше движение фиксируется минимум двумя точками сразу.

— Значит, разведка на вторые сутки была обречена с самого начала.

— Они заметили нас с того момента, как только мы открыли затвор.

Он выпрямился и какое-то время молчал.

— Дальше, — сказал он.

— Дальше плотность. Смотрите, где гуще. Шахта, оба шлюза, ангары. Заблокированы все выходы наружу, и при этом за шесть суток ни одной попытки войти к нам. Они не собираются нас штурмовать, товарищ майор. Они нас держат, но я не знаю, для чего.

— Я догадывался, — задумчиво пробормотал Михеев. — Но до этого момента не видел всей картины.

Он смотрел на карту ещё несколько секунд, потом смахнул проекцию и повернулся ко мне.

— Что вам нужно?

— Для начала — все, кто прошёл процедуру улучшения. Тридцать один человек. Нам нужно решение, а решать такими данными сможем только мы. Впрочем, именно для этого вы нас и создали.

Михеев кивнул.

— Через час в учебном классе на двадцатом. Я объявлю сбор. — Он посмотрел на меня сверху вниз. — Идти сможете?

— Дойду.

— Хорошо. Вас должны видеть на ногах.

Михеев развернулся и вышел. Я поднялся, выбрался из капсулы и некоторое время просто стоял, ожидая, когда в ноги перестанут дрожать.

Дошёл я тяжело. Двадцать метров по коридору, лифтовой ствол на два горизонта вверх, ещё сорок метров, и всё это на ноге, которая держала, но каждый раз обещала сложиться. Карина шла рядом и ни разу не предложила помощь, за что я ей был благодарен отдельно.

В классе стояли столы, сдвинутые к стенам. Народ собрался быстро и расселся кто куда: кто на столешницы, кто на пол, а некоторые предпочли слушать меня стоя. Я обвёл их взглядом и понял, что знаю всех.

Тридцать один человек. Весь первый поток, всё, что осталось от программы улучшения на этой планете.

Наши сидели слева. Мишка с Дашкой пришли прямо из узла связи, оба серые от недосыпа. Санёк у окна, Лёха с Мартой у дальней стены. Остатки других групп вперемешку.

А справа, отдельным отрядом, сидели трое из группы Димона.

Я вышел к доске и начал говорить.

Я рассказал про карту. Про двести двенадцать меток, про узлы, про то, что рой держит выходы и не собирается нас штурмовать. Я развернул проекцию и показал слой за слоем, и первые минуты меня слушали так, как слушают человека, который принёс то, чего всем так не хватало.

А потом поднялся Тоха.

Я узнал его сразу. Тот самый парень из кресла, который спросил меня в жилом блоке: что случилось, когда я забирал его командира на допрос. Здоровый, коротко стриженный, с широкой челюстью. Хороший боец, я видел его на полосе.

—