Читать книгу - "Исповедь смертного греха 5 - Макс Вальтер"

отвечать, и через двадцать минут за ним лёг центральный. Отход к шлюзам мы начали, когда отступать было уже некуда.

По тому, как он это сказал, я понял, что за словами «мы начали отход» стоят фамилии, которые он помнит поимённо.

— База захвачена?

— Верхние уровни, ангары, оба шлюза, транспортная шахта, — перечислил Михеев. — Всё, что выше семнадцатого горизонта, не наше.

— Эвакуация?

— Частично. Три борта ушли с площадки до того, как накрыли ангары. Гражданский персонал, лаборатории, часть курсантов младших потоков… — Он помолчал. — Четвёртый не взлетел.

— А остальные?

— Все здесь, — сказала Карина. — Все, кто успел спуститься и закрыться.

Я попытался это представить и понял, что получается плохо. Тревога, ночь, тысячи человек в замкнутом объёме и твари, которые уже внутри.

— Сколько нас?

— Двести девятнадцать, — сказал Михеев. — Утром было двести двадцать один.

Он не стал объяснять, куда делись двое, а я не стал спрашивать.

— Шесть суток, — сказал Мишка. — Мы тут сидим шесть суток, Кость. Ты — семь.

— И что делаете?

— Ничего. — Мишка криво усмехнулся, и левый глаз у него снова поехал в сторону. — В этом и прелесть. Мы сидим. Жратвы тут на две жизни, вода в замкнутом цикле, реактор в норме, воздух свой. Хоть год живи. Это же командный центр военного крыла, здесь всё рассчитано на осаду.

— Наверх не пробовали?

— Пробовали, — сказал Лёха и поднял забинтованную кисть. — На вторые сутки. Пятнадцать человек, разведка до восемнадцатого горизонта. Вернулось девять.

— Они словно ждали, — добавила Карина. — Сидели в темноте на лестничных пролётах и ждали, пока мы откроем гермодверь.

— Свет? — спросил я.

— Держим минимум, — ответила Дашка. — Реактор тянет, но всё, что мы включаем наверху, они слышат. Вентиляция на треть. Насосы по графику. Любое движение по системам они читают как открытую книгу, поэтому мы стараемся не отсвечивать.

Я лежал в капсуле, смотрел на две тусклые секции над головой и наконец понял, что меня смущало с первой минуты.

Мы прятались. Двести девятнадцать человек в бронированном сердце военного крыла корпорации, с реактором, складами и арсеналом, боялись включить свет.

— А связь? — спросил я.

Вот тут они переглянулись по-настоящему.

— Связи нет, — сказал Михеев.

— Совсем?

— Передатчик работает. Мы бьём в сеть каждые шесть часов по всем протоколам, с кодом бедствия военного крыла. — Он оторвался от косяка и сделал два шага к капсуле, в свет. — Шесть суток, капитан. Двадцать четыре сеанса. Нам никто не ответил.

Я замолчал.

Друзья тоже притихли и смотрели на меня. Стояли вокруг капсулы и ждали, что я скажу, потому что больше ждать было не от кого, а сказать мне было нечего. Пауза тянулась, и никто её не нарушал.

Я повернул голову к Карине.

— Ты как?

Она пожала плечами и улыбнулась краем рта.

— Вроде нормально. Пока непонятно.

— Ясно.

Я не стал спрашивать дальше. Не здесь и не при всех.

«Каин. Колония восстановится?»

«Да».

«Сроки».

«Регенерация колонии запущена на вторые сутки цикла. Полное восстановление ресурса через двенадцать суток при нормальной нагрузке. Основные функции работают уже сейчас: интерфейс, зрение, коррекция, связь. Недоступен только турборежим и глубокая регенерация тканей».

«У нас нет двенадцати суток».

«Я знаю. Это не переговоры, это физика».

Я снова обвёл взглядом всех, кто стоял вокруг капсулы.

— Мне нужны данные, — сказал я, — Всё. Сводки с первого часа, журналы постов, записи с внешних и внутренних камер, спутник, показания датчиков. Без фильтра и без выжимок.

— Держи. — Дашка повела кистью, и в углу зрения развернулось окно доступа к внутреннему серверу.

Каин принял его молча и начал разбирать архив.

В отсеке опять стало тихо. Друзья не ушли, они просто стояли и ждали, пока я разбираюсь в ситуации.

Первым Каин вывел спутник.

Снимок был свежий, восьмичасовой давности, сделанный в узком окне, когда орбитальный аппарат проходил над северным полушарием. Я увидел свой квадрат сверху, с высоты, и сначала не понял, что смотрю на знакомую местность.

Леса не было. Не в смысле, что его снесло и образовалась равнина. Он исчез в том виде, каким я его помнил. Вместо тёмно-зелёного массива, который тянулся от базы до самого хребта, лежало белое полотно. Оно занимало почти весь кадр, километров пятнадцать в поперечнике, и края у него были неровные, рваные, с длинными языками, вытянутыми вдоль русел и распадков. Белое шло прямо по рельефу. Оно затекало в низины, поднималось по склонам, обтекало скальные выходы и снова смыкалось за ними. Под ним угадывались стволы, кроны, дорожные просеки, крыши дальних постов. Всё это осталось на месте, и всё это было под слоем, который сгладил контуры и превратил лес в сплошной мягкий ландшафт. Будто в этом месте прошла метель, которая не затронула другие участки планеты.

Я увеличил край пятна. Граница была живой, будто бахрома, и она уходила в темноту леса тонкими нитями, каждая по несколько десятков метров.

А в центре пятна стоял кокон.

Он вошёл в грунт носом и раскрылся. От точки удара расходились восемь лепестков, отогнутых наружу и вниз, каждый длиной с транспортный борт, с плавным изгибом и утолщением к основанию. Они лежали на земле, как лежат лепестки распустившейся лилии, и были того же белого цвета, только глянцевые, с влажным отблеском на солнце. Между ними поднималась центральная колонна, метров на восемьдесят, суженная к верхушке и раздвоенная на конце.

Из основания колонны во все стороны уходили жилы. Толстые у корня, в обхват, дальше сужающиеся в нитку. Они расползались по земле и терялись в белом покрове, и весь этот покров на пятнадцать километров вокруг был их продолжением.

Я смотрел на снимок и понимал, что смотрю не на упавший корабль, а на клумбу. Кто-то воткнул в планету семя, оно проросло, распустилось и теперь спокойно росло дальше, а всё, что раньше здесь жило, пошло ему на корень.

Каин прогнал сравнение с архивной съёмкой того же квадрата. Шесть суток назад пятно было четыре километра.

«Прирост два и одна десятая километра в сутки. Скорость снижается по мере удаления от центра», — высказал заключение он.

Я закрыл спутник и открыл внешние камеры.

Периметр снимали с четырёх уцелевших точек, и все четыре показывали примерно одно. Земля перед ограждением была завалена в несколько слоёв. Туши лежали вперемешку,