Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

табурете, в той же позе, так, словно вообще не вставал. Под глазами у него густо залегло серое. На коленях снова лежала шинель.

— С добрым утром, барин, — он улыбнулся в бороду, и улыбка у него вышла чуть осторожнее, чем накануне, как у человека, который вчера пообещал Богу что-то и теперь проверяет, стоит ли обещание ещё. — Сейчас чайку.

Я шевельнулся. Мышцы отозвались не мои, но уже не такие чужие, как вчера. Тело училось меня. Или я училось телу.

— Спасибо, Фёдор Тихонович. Доктор был?

— Доктор, батюшка, сейчас явятся. Сказали, как кофий допьют, так и придут. Кофий у них не кончается, — добавил он себе под нос, и в этой сухой интонации я впервые услышал, что Фёдор Тихонович тоже бывает ироничен. — Вы не вставайте пока. Я вам хоть умыться помогу.

Он принёс оловянную мисочку с тёплой водой и полотенце. Полотенце было серое, в бурых разводах, какие остаются на хлопковой ткани после долгого соседства с йодом и плохой стиркой. Я умылся. Бритого мужчину в мыслях у меня не было, но Фёдор, ни о чём не спрашивая, выудил откуда-то маленькую бритву с костяной ручкой, развёл мыло в той же мисочке и молча принялся меня брить. Я закрыл глаза. Холодное лезвие шло по не моей коже. Я подумал, что в первый раз в жизни надо мной держат открытую бритву, и этот человек, которого я вчера не знал, единственное, что между мной и тем, чтобы меня разоблачили. Ему я верил по причинам, которые объяснить себе не умел, и от этого мне стало почти хорошо.

Мясистый, тяжёлый, перебивающий всё голос раздался за брезентом раньше, чем я услышал шаги.

— Фёдор, пропойца твою мать, где твой прапорщик? Ещё живой? А то я новых полбатальона привёз, мест нет.

Фёдор отложил бритву, вытер мне лицо полотенцем, перекрестился и сказал в брезент:

— Живой, ваше благородие. Пожалуйте.

Полог откинулся. Внутрь вошёл человек, похожий на рассерженного морского льва. Невысокий, широкий в кости, с короткой, сильно поседевшей бородой клином, в распахнутом белом халате поверх суконной гимнастёрки. Халат когда-то был белым, теперь оттенок его напоминал цвет старого овечьего сыра. От вошедшего пахло карболкой, йодом, сырой шинелью и, едва уловимо, медицинским спиртом. Глаза серые, быстрые, в красных прожилках.

— Прапорщик Мезенцев, — сказал он, и это прозвучало не вопросом, а приговором по делу, уже закрытому. — Доктор Ляшко, старший врач полка. Для вас — Антон Францевич, если не помрёте в ближайшие двое суток. Помрёте — безразлично, как меня зовут.

Он сел на табурет Фёдора, тот беззвучно отодвинулся к чайнику. Ляшко взял меня за запястье, нащупал пульс, сосчитал, глядя в брезентовый потолок, как будто потолок ему мешал. Потом молча откинул повязку у виска, пригляделся, качнул головой. Снова накинул.

— Память к нам сегодня как? — осведомился он у меня тоном, каким спрашивают о погоде в чужом городе.

— Мозаикой, — осторожно отозвался я. — Что-то на месте, что-то нет. Я себя знаю. Вас знаю. Имена… с ними хуже.

— Имена, — повторил он задумчиво. — Имена, молодой человек, у людей есть разные. У вас, например, какое имя, если вас Фёдор Тихонович вчера не подскажет?

Я глянул ему в глаза. Серьёзные, холодные, без всякой жалости. Но и без охоты меня подловить. Так смотрят те, кому уже неинтересно выгадывать личную выгоду из чужой беды: зашли слишком далеко, и лень.

— Сергей Николаевич Мезенцев, — ответил я медленно. — Прапорщик сто двадцать девятого пехотного Бессарабского полка. Четвёртая рота. Ротный — штабс-капитан Ржевский.

— Хорошо, — без выражения согласился Ляшко. — Отчество отца?

— Павлович.

— Имя матери?

— Мария Дмитриевна, — я слегка замешкался, — Димитриевна. Фамилия девичья — Стрешнева. Умерла в десятом.

— Чахотка?

Я не знал. В секунду я не знал. Тело мне подсказало ответ, но тело подсказало его так, как иногда подсказывает сердце: быстрее языка, короче мысли.

— Чахотка, — сказал я.

Ляшко откинулся назад, скрестил руки на груди. Фёдор за его спиной застыл с чайником в руках.

— Хорошо, молодой человек, — повторил Ляшко. — Вы помните много. Это лучше, чем я думал. Теперь послушайте меня. Я не первый год на этой службе, у нас в полку контуженных полдюжины до вас прошло, и я вам кое-что скажу. Контузия — штука подлая. Она сбивает человеку настройку — как у рояля, понимаете? Струны все на месте, молоточки на месте, педаль на месте, а играть на нём до поры не получается. Вы сейчас рояль, в котором что-то незаметно для вас развинтилось.

Он поднял палец, тонкий, сухой, с коротко обрезанным ногтем.

— Первое. Ближайшие недели две вы будете время от времени обнаруживать, что не помните какую-то мелочь, которую должен помнить последний дурак. Это пройдёт. Не пройдёт — скажете мне. Второе. Вам может сниться всякая гадость. Вам может казаться, что кто-то стоит у вашей постели, когда никого нет. Это тоже пройдёт. Третье. — Он подался ближе. — В вашем состоянии некоторые молодые офицеры совершают глупости, чтобы доказать, что они не трусы. Вы лично ничего никому не должны доказывать. Если я узнаю, что вы полезли в первую же атаку, чтоб заткнуть совесть, я вас, голубчик, перевяжу и отправлю обратно, и отношение у меня к вам будет прежнее, только усталое.

Он выпрямился и коротко бросил:

— Вопросы?

У меня было ровно одно ощущение: что этот человек за одну минуту видел меня лучше, чем я сам себя за прошедшие сутки. От ощущения было противно и одновременно легче.

— Один вопрос, Антон Францевич. Когда я отсюда?

— Завтра, — ответил он без раздумий. — Если за сегодня не рухнете повторно. Смотрим сутки. Вас, правда, уже Ржевский затребовал, я вчера ему писал, что «по мере возможности», а он мне в ответ прислал записку: «по мере возможности завтра». Ну и бог с ним.

Он ещё раз посмотрел на мой висок, хмыкнул.

— Заживёт. Шрам останется белый, мелкий. Будете потом дамам в Москве объяснять, что турок вас срубил. Оно производит впечатление.

В этой фразе впервые за всё короткое знакомство я услышал в нём не циника, а усталого пожилого врача, который слишком много видел и слишком немногим мог помочь, и который по этой причине разговаривает с молодыми офицерами как с дамскими собачками: чтобы не сломаться от нежности.

Он поднялся и мотнул бородой в сторону