Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

— Фёдор Тихонович, — я помедлил, уже понимая, что буду говорить много и осторожно. — Мне тут, правду сказать, многое… путается. Доктор прав. Ты, если я глупость спрошу или забуду, не серчай, ладно?

— Ой, барин, — он покачал головой, и в этом движении столько оказалось домашнего, что я на секунду снова забыл, где нахожусь. — Да какая может быть сердитость. У меня у брата в деревне в девятьсот седьмом на голову бревно упало, так он потом три месяца свою жену «маменькой» называл и ничего, поправился. Вы у меня крепче брата будете. Вы чайку попейте сперва. У меня с мятой. Я у хохлов в деревне выменял вчера, они мяты сушёной много собирают.

Он зашевелился у спиртовки.

У меня в голове отчётливо, строкой за строкой, проступила хроника Петра из Дусбурга, «Chronicon terrae Prussiae», открытая в моей глебовской памяти где-то в районе сто восемьдесят первой страницы, где описывалось, как брат-рыцарь Генрих фон Плоцк, раненый в сшибке с пруссами в 1326 году, был отнесён в замок Кёнигсберг, и о нём «пеклась монахиня Гертруда с великим тщанием».

Разница, подумал я, была только в том, что сейчас обо мне пёкся Фёдор Тихонович. И что между мной и Генрихом фон Плоцком лежало ровно пятьсот восемьдесят восемь лет.

Грязь снаружи, брезент, канонада, дождь, карболка, тёплый жестяной чайник, денщик с мятой, выменянной у хохлов в деревне. Четырнадцатое октября одна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев.

Хрен.

Я этого не произнёс — выговорил про себя, беззвучно и отчётливо, тем коротким, кислым, русским словом, которое вмещает всё — когда не осталось ни сил, ни иллюзий, ни приличных слов, ни даже матерных.

Следующие полчаса, если считать по плеску дождя и по жестяным стенкам чайника, Фёдор Тихонович хозяйствовал.

Заварил мяту, сходил за фельдшером, вернулся с мокрой шинелью и без фельдшера, сообщил, что господин фельдшер сейчас в операционной и «уж доктор сами придут, как освободятся». Поправил на мне одеяло. Наведался в угол, где на гвозде висела моя полевая сумка, и извлёк из неё что-то завёрнутое в платок.

— Я вот, батюшка. Тут при вас, когда везли, было. Я прибрал. Мало ли.

Он положил свёрток на одеяло возле моей руки и отошёл к чайнику, из деликатности, чтобы я мог смотреть один.

Я развернул платок. Кожаный бумажник, тонкий, потёртый, с клапаном. Серебряные часы-луковица на коротком шнурке, одна стрелка погнута. Простой медный крестик на грязном шёлковом шнурке. Маленькая фотография в жестяной рамке.

Сначала фотография. Пожилой худой мужчина с узкими усами, в форменном сюртуке с двумя орденами, сидит на венском стуле, вытянув прямую спину. Рядом стоит женщина в тёмном высоко застёгнутом платье, с гладко зачёсанными волосами, с мелкими круглыми серёжками. За ними, за их спинами, бледное пятно провинциального фотоателье с нарисованной колонной. У мужчины серые глаза. У женщины серые глаза. На тыльной стороне, плотным, бисерным, наклонным почерком: «Николай Павлович и Мария Димитриевна. Калуга, мая 1907 года».

Отец и мать. Мои, то есть Мезенцева. Калуга, семь лет назад. У обоих серые глаза. Стало быть, и у меня теперь серые.

Я отложил фотографию на край одеяла осторожно, как хрупкое, и взялся за бумажник. Внутри оказались бумаги. Увольнительная записка на имя прапорщика С. Н. Мезенцева, сроком на три дня, от третьего октября, подписанная штабс-капитаном Ржевским, с припиской «для поездки в г. Перемышль по служебной надобности». Служебный конверт, вскрытый, из штаба дивизии, с печатью, адресованный «в 129-й пехотный Бессарабский полк, 4-й роте, прапорщику С. Н. Мезенцеву», содержимое отсутствует. Три рубля серебром одной монетой и ещё четыре рубля ассигнациями, плотно сложенными вдвое. Карандашный огрызок. Сложенный листок тонкой бумаги.

Я развернул листок. Косой, аккуратный, гимназический почерк. Никаких поправок. Как пишут, когда уже пять раз переписали начисто.

'Сергунька мой,

получил твоё письмо от 14 сентября. Очень рад, что ты жив и что попал в приличный полк. Здесь, в Калуге, живём как умеем. Отцу Василию делали операцию в Москве, вернулся, слава Богу, на ногах. Мария Антоновна кланяется. Летом яблок было мало, но сколько есть, засушили.

Я знаю, что ты не хотел этой службы. Знаю и другое: при том нашем с тобой в августе разговоре я сказал тебе много лишнего. Прости меня, сын. Я был напуган, а ты, как всегда, благородно промолчал. Письмо об этом не пишут, но если не напишу сейчас, могу уже не успеть. Наше поколение ещё помнит Севастополь, и я знаю, что война берёт из семьи не всегда того, кого ждёшь.

Книги твои я перенёс в мой кабинет, в ту секцию, что ближе к окну. Каждый вечер вытираю с них пыль. Ту бумагу про Вобана, что ты не успел переписать, я переписал своей рукой и положил в верхний ящик стола. Когда вернёшься, посмотришь, годится ли. Признаться, я мало что в ней понял, но почерк у меня пока твёрже твоего.

Держись, Серёжа. Пиши, когда можешь. Поклон от всех калужских.

Обнимаю тебя. Твой отец, Н. Мезенцев.

Калуга, 28 сентября 1914 года'.

Я сидел с этим листком в руке, может быть, минуту. Может быть, две. Снаружи по-прежнему моросил дождь, внутри по-прежнему звякал чайник, Фёдор Тихонович деликатно возился с заваркой, и в воздухе стоял запах карболки, йода и чужой, только начавшейся для меня сушёной мяты.

Николай Павлович Мезенцев, мой отец, которого я в глаза не видел, сидел сейчас в Калуге, в кабинете с книгами у окна, и каждый вечер вытирал пыль с книг сына, который уже не его.

«Бумагу про Вобана я переписал своей рукой».

Маркиз Себастьен Ле Претр де Вобан, маршал Франции, XVII век, автор системной теории бастионной фортификации. Прапорщик-юрист с пятого курса Московского университета мог писать про Вобана только в одном случае: если в свободное от юриспруденции время интересовался военной историей. Курсовая, вероятно. Или просто выписки для себя. Значит, Мезенцев читал Вобана. Мезенцев, тихий книжный студент-юрист из калужской дворянской семьи, до того, как его мобилизовали, читал Вобана.

Я тихо засмеялся. Не смех счастливого человека, а сухой, короткий, одногортанный, которым реагируют, когда вселенная слишком уж старательно что-то подчёркивает. Смех глебовский, не мезенцевский, и я немедленно оборвал его, поскольку Фёдор Тихонович уже оборачивался.

— Барин, вам плохо?

— Нет. — Я сглотнул. — Нет, Фёдор Тихонович. Просто… вспомнилось кое-что.

— Это хорошо, барин, что вспомнилось, — он подошёл ближе, заглянул в моё лицо с тем крестьянским, аккуратным,