Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

приборного сукна, что-то тёмно-синее с красным кантом. Я зажмурился, вспоминая, что у меня когда-то читано в одной старой и плохой статье об униформистике. Один просвет и одна звёздочка означают прапорщика.

Самый младший офицерский чин Русской императорской армии. В военное время производили из вольноопределяющихся и студентов за несколько ускоренных курсов. Крупную войну Россия в этот период вела одну, Первую мировую, с августа четырнадцатого. По старому стилю сейчас, значит, сентябрь, октябрь или начало ноября четырнадцатого, если Галиция ещё идёт; если позже, Карпаты, зима; если ещё позже, значит, у меня впереди ещё хуже.

Сухость во рту стала ещё суше. Я медленно положил шинель рядом.

Прапорщик. Галиция. Октябрь. Четырнадцатый год.

Карпаты впереди. Перемышль впереди. Горлицкий прорыв впереди. Великое отступление впереди. Февраль, отречение, Октябрь, Брест — всё впереди.

Я, который помнил три даты из школьного учебника и обзывал эту войну «ну, было что-то между Наполеоном и Лениным», теперь в ней лежал.

И впереди у меня оказалось ровно одно надёжное, проверенное, невозможное к обходу. Я находился внутри самого кровавого периода в истории этой страны со времён Смуты, и пока я в теле прапорщика Мезенцева, статистика ко мне недобра.

В углу негромко зашипела спиртовка — Фёдор Тихонович поднёс к фитилю спичку, прикрыл ладонью от сквозняка, подождал, пока огонёк перестанет метаться, и только после этого водрузил на таганок чайник. Обыденные, спокойные движения. Мир на этих движениях, собственно, и держался.

Средняя продолжительность жизни младшего офицера на русском фронте Первой мировой колебалась, если я правильно помнил цифру из случайной научпоп-лекции, между двумя и шестью месяцами. Прапорщик, младший из младших, расходный материал. Его дело ходить первым и падать первым.

Я тихо, одними губами, выговорил:

— Господи.

И тут же, сам от себя не ожидая, так же тихо:

— Ну хотя бы Грюнвальд.

Произнёс это не вслух или вслух, но шёпотом, сам не понял. Фёдор Тихонович не услышал или сделал вид, что не услышал. Он деловито пристраивал чайник к самодельной жестяной спиртовке в углу, и мне на секунду стало хорошо оттого, что он спокойно делает обыденное. Пока денщик заваривает чай, мир по какому-то одному узкому, но мощному основанию стоит.

Грюнвальд был пятнадцатого июля тысяча четыреста десятого года. Пятьсот четыре года назад. С половиной. Я знал про эту битву всё, что можно было знать: имена ключевых хоругвей, состав польско-литовско-русского войска, спор о численности, роль татарской конницы, гибель великого магистра Ульриха фон Юнгингена и шестидесяти комтуров, положение Смоленской хоругви, которая сдержала правое крыло. Почему Орден проиграл битву не из-за меньшего войска, а из-за плохой разведки и самонадеянности. Я писал об этой битве главу диссертации. Я бился на её реконструкции. У меня до сих пор на левом предплечье жил синяк от тевтонского двуручника, которым меня приложили под Танненбергом в тринадцатом.

Про Первую мировую я знал три даты, один факт и одну фамилию. Брусиловский прорыв, шестнадцатый год. Отречение, семнадцатый. Распутин, убит когда-то тогда же. Прекрасный набор для человека, которому в этой войне жить.

— Фёдор Тихонович, — спросил я, стараясь держать голос ровно. — Какое сегодня число?

Он замер над чайником, повернулся. Взглянул на меня внимательно. Слишком внимательно, и я по этому взгляду понял, что задал неправильный вопрос, но понял с опозданием.

— Четырнадцатое октября, Сергей Николаич. Вторник. По нашему.

— Год.

Он снова взглянул, теперь уже без внимательности, а с прямой тихой болью. Перекрестился в третий или четвёртый раз за последние десять минут. Заговорил совсем мягко:

— Девятьсот четырнадцатый, батюшка. Война идёт, Сергей Николаич. Третий месяц, как мы на ней. Вы память нагулять успеете ещё, вы не волнуйтесь.

Я снова закрыл глаза. Четырнадцатое октября одна тысяча девятьсот четырнадцатого года по старому стилю. Прапорщик пехотного полка в Галиции. Контужен, в лазарете. Денщик Фёдор Тихонович, крестьянин, с окающим говорком, верит в меня и готов ждать, пока я нагуляю память.

В этом месте, я помнил, полагается либо истерика, либо обморок, либо что-то героическое, вроде «ну хорошо, раз так, то я спасу Россию». В кино так бывает. Мне же хотелось спать. Хотелось так сильно, будто кто-то держал меня за затылок и тянул назад в подушку. Под повязкой заныло чуть сильнее. Я подумал: если это сон, то сон о Мезенцеве. А если попадание, у меня есть, с округлением вверх, тридцать месяцев до того, как империя развалится. А если я сдохну до Карпат, то не будет никаких тридцати месяцев и никаких вопросов.

— Фёдор Тихонович, — обратился я к денщику.

— Да, барин.

— Ты… — я поискал безопасное слово и не нашёл. — Ты давно при мне?

Он подумал. Без обиды, без удивления, без жалости. Подумал, как думают о вопросе, на который ответ очевиден, но которого, раз спрашивают, всё-таки ждут.

— С Одессы, батюшка. С августа. Как в полк пришли. Я ж был при ротном, при ихнем благородии штабс-капитане Ржевском, а он мне и говорит: Фёдор, возьми молодого прапорщика, ты старый, ты справишься, а то пропадёт. Я и взял. Уж не знаю, справился ли, — он опять тихо усмехнулся в бороду, и я впервые заметил, что бороду он пропускает пальцами сверху вниз, одним и тем же жестом, как гладят собаку по хребту. — Вы не сомневайтесь, Сергей Николаич. Доктор всё доложил. Память к вам вернётся, только подождать. А я вас не оставлю.

— Ржевский. — Я произнёс фамилию медленно, пробуя на вкус. — Штабс-капитан Ржевский.

— Ротный наш, Сергей Николаич. Вы ж его знаете.

— Конечно, — подтвердил я. — Конечно.

Штабс-капитан Ржевский. Ротный командир. Живой. Сидит сейчас где-то в двух верстах отсюда, в окопе или в блиндаже, под тем самым методичным дождём и той самой методичной канонадой, пишет рапорт или ест кашу или спит. Он мой непосредственный начальник. Он думает, что я — это Мезенцев, который был на пятом курсе юрфака в Москве, ушёл вольноопёром, за два месяца произведён в прапорщики и приписан к его роте в конце августа. Он приказал Фёдору Тихоновичу взять надо мной шефство. Видимо, Мезенцев был таким, что за ним нужно было присматривать, чтобы не пропал.

Не то чтобы это обещало что-то доброе.

Но зацепка у меня появилась. Имя, звание, должность, приказ. Фёдор Тихонович при барине с августа, сейчас середина октября. Сорок с лишним дней. За сорок дней между денщиком и прапорщиком складывается какой-то быт, какие-то мелкие привычки, какие-то слова, которых мне неоткуда взять. Значит,