Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

вспыхнули его глаза, как затряслись руки. В следующий миг он уже рванул к той самой старой кляче, которая, как оказалось, продавалась всего за три рубля…

Лошадей для моего хозяйства мы купили куда дороже. Самая дешёвая обошлась в сорок рублей. Зато Степан, войдя в раж, торговался как бог, сбивая цены не меньше чем на десять процентов.

Когда мы возвращались домой с семью лошадьми, я решила: не буду требовать от Степана долг за его старого коня. Он уже окупил эти три рубля, сражаясь за каждую мою копейку, как за свою. Без его упорства я потратила бы куда больше на пятерых крепких молодых лошадей, которые, по словам Степана, ещё много лет будут трудиться на моих полях.

Кстати, седьмую лошадь купила Груня. Ту самую белую, которую приметила сразу по приезде на ярмарку.

— В хозяйстве нужна хотя бы одна выездная лошадь, — объяснила она. — Мало ли… Вдруг к соседям в гости придётся или в город. Хватит уже на наёмных каретах мотаться. А я готова сдать эту красотку в аренду за место в конюшне и корм…

Я рассмеялась над её желанием и согласилась:

— Пусть живёт. Не жалко.

Хотя, если бы я знала, что Груня отдала за эту красавицу почти две сотни рублей, возможно, настояла бы на денежной плате за аренду.

Помимо лошадей мы купили импортные семена и пару плугов... Но их должны были доставить уже завтра.

ГЛАВА 58

Несколько дней я никак не могла собраться с мыслями. Новые знания о положении крестьян в Российской империи не давали покоя.

С одной стороны, если всех всё устраивает, что могу сделать я одна? Стать проповедником, раскрывающим глаза на несправедливость? Вот еще, увольте.

Во-первых, я не настолько идейная, чтобы взять на себя миссию по улучшению жизни всего человечества. Мне бы со своей разобраться. Скоро коз привезут, надо думать о варке сыра и его продаже. И о том, как выполнить посмертное желание матушки и найти для Саши жениха — доброго мужа, способного на компромиссы. И о том, как заставить Алёшу учиться.

За все эти дни я ни разу не видела брата с учебниками. Зато он облазил весь дом, заглянул в каждую дырку, объехал имение вдоль и поперёк. По вечерам рассказывал о своих находках. Например, о том, что прадедовский английский сад частично сохранился. Там, где раньше был розарий, среди кустов всё ещё росли хилые, едва живые розы. А чуть дальше Алёша нашёл довольно большой плодовый сад: две десятка яблонь, старая груша и бессчётное количество разросшейся малины с вишней.

Во-вторых, я не собиралась становиться амбассадором рабоче-крестьянской революции. Нет уж! Я вообще боялась думать в эту сторону.

Моя прабабка, та самая, что училась на Бестужевских курсах, говорила: это было самое страшное время в её жизни. Всю семью убили взбесившиеся крестьяне. Причём даже не свои, а из соседнего имения. Свои просто испугались и разбежались по лесам, оставив семью прабабки без защиты. А она сама выжила лишь потому, что уехала из поместья учиться. Потом её сослали в Сибирь как неблагонадёжный элемент, и несколько лет хрупкая девушка-дворянка работала на лесоповале…

Я совершенно точно не хотела повторения этого кошмара.

Но с другой стороны… Теперь я лучше понимала, почему революция всё-таки случилась. Как раз из-за всей той несправедливости, что творилась в империи.

Степан и Васек родились в своих деревнях, у них есть хоть какая-то связь с малой родиной. У Степана младший брат. Они, в конце концов, даже землю получали от государства — те самые пятнадцать десятин на каждого. Пусть формально, потому что ее невозможно обрабатывать, но всё же.

А дети Степана родились и выросли в городе. Для них та деревня, к которой они приписаны, ничего не значит. Не у каждого там даже знакомые есть. И всё равно плати подать и выкупные за землю! Плати за то, что тебе не нужно, чего ты в глаза не видел и что тебе точно никогда не пригодится.

Эти дети — уже не крестьяне, а рабочие по своей сути.

Если я ничего не буду делать, придётся в начале 1917-го года продавать имение, забирать семьи сестры и брата и уезжать за границу, лишь бы не погибнуть в жерновах истории.

В общем, как ни поступи — результат всё равно будет плохой.

Проще всего, наверное, ничего не делать… Жить дальше, загнав мысль о несправедливости в дальние уголки души. Я бы, наверное, так и сделала, если бы не одно «но».

Это мне невыгодно!

Я не могу спокойно развивать ферму, если в любой момент из-за прихоти незнакомого самодура-старосты мои наёмные работники и арендаторы вынуждены будут всё бросить и уехать в свою деревню: потому что не получат паспорта на следующие три года…

Не могу развивать ферму, если крестьяне боятся богатеть, потому что у них в любой момент могут отобрать всё имущество. Теперь-то мне понятно, почему они не строят новые дома на сэкономленные деньги, а живут в халупках. Почему не завели по пять коров, хотя я разрешила пасти на пустующих землях. Даже одежду не поменяли! Как ходили в драных, пусть и зашитых зипунах, так и ходят.

А меня это категорически не устраивало.

Мне нужно, чтобы мои люди хотели жить лучше, были готовы вкалывать ради материальных желаний. Чтобы покупали лошадей, коров, коз… Богатели. Держались за работу в моём поместье зубами.

Но если оставить всё как есть, этого не будет. Ничего не будет. Я не смогу обучать людей новым профессиям, потому что это значит тратить время и средства на человека, который не просто может уйти в любой момент, но и ни к чему не стремится. Ведь всё, что он заработал, принадлежит не ему, а его общине.

Не знаю, до чего бы я додумалась, если бы в один прекрасный вечер Груня не вломилась ко мне в комнату и не вцепилась как клещ, пытаясь вызнать причину моего плохого настроения.

В конце концов я вывалила на неё весь этот клубок размышлений, включая боязнь революции. Только преподнесла её не как свершившийся исторический факт, а как страх перед возможным будущим.

Груня долго молчала, о чём-то думая. Потом, не говоря ни слова, встала и ушла.

Я плюхнулась на постель и с досадой застонала. Ну да… На что я рассчитывала? Что Груня скажет мне, как поступить?

Не прошло и пяти минут, как моя сиделка-компаньонка вернулась с книгой.

— Вот, Лариса Дмитриевна…