Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

попавшейся деревне, младенца женского пола… Всё же известно, женщины куда больше мужчин не способны к обучению. А им нужны были реальные результаты, которые могли бы стать бесспорным доказательством правоты той или иной стороны…

Её голос резко сел. Как будто то, что Груня всё это время прятала в душе, прорвалось и выплеснулось, заставив голосовые связки сжаться в судороге от нестерпимой боли.

Впрочем, до меня тоже стало доходить. Я задохнулась, подавившись воздухом — настолько неприглядной оказалась картина.

— В тот год у его превосходительства Раевского Николая Николаевича как раз родилась дочь — Елена Николаевна. Мы росли вместе. Только она была очень хрупкой и болезненной… А я… — голос Груни совсем осип. Она больше не бегала по комнате, пытаясь справиться с волнением. Вцепилась в подоконник двумя руками и говорила тихим, безжизненным голосом: — Я была шустрой. Училась вместе со старшим братом… с Николаем младшим. Он был старше нас с Еленой на три года… От меня скрывали правду о моём происхождении. Николай Николаевич переживал что, если я узнаю, кто я на самом деле, это отразится на моих успехах. А они были впечатляющие… К десяти годам я обогнала в знаниях старшего брата. Мне нанимали учителей… К двенадцати я почти закончила университетскую программу…

Она замолчала. Я тоже. Сама не заметила, как двумя руками закрыла рот, чтобы не закричать, от того, что слышала.

И всё же я первая нашла в себе силы прошептать:

— А потом, в двенадцать, тебя перевели в няньки?

Груня ответила не сразу. Невесело усмехнулась:

— Да. Николай Николаевич выиграл пари, разгромив противника в пух и прах. И больше не нужно было учить глупую крестьянскую девчонку… вещь, которая посчитала себя человеком.

Она хрипло рассмеялась.

— «Матушка» всегда ненавидела меня. Хотя я до двенадцати лет не понимала почему. И как только Николай Николаевич потерял ко мне интерес, поступила так, как должна была очень давно: вернула меня туда, откуда взяла, — в дворовые девки. Причём считала себя настоящей благодетельницей… Ведь могла бы и на конюшню отправить. И за какого-нибудь грязного мужика замуж выдать… — проговорила она с чужой интонацией, но без злобы.

— И ты стала свободной только в 1861 м?

— Нет… В 1829-м. Николай Николаевич вспомнил обо мне перед своей смертью и выписал вольную… Только это мало что изменило. Семья жила на широкую ногу, и после смерти Николая Николаевича остались огромные долги. Императору пришлось вмешаться, чтобы род, связанный родством с Григорием Потёмкиным, не захирел. Мой брат отправился на Кавказ, чтобы содержать семью и имение…

— Ты называешь его братом? — нахмурилась я.

— Он и был моим братом, — улыбнулась Груня. — Тем единственным человеком, который не отвернулся и не забыл… Я много лет жила в его поместье, растила его детей… А когда он погиб в 1843 м, уехала в Москву… Поняла, что больше не могу оставаться в семье. Сначала хотела пойти в монастырь, — она хрипло рассмеялась, — но поняла, что это не для меня. Слишком много ненужных мыслей в голове. Поэтому и начала работать в лечебнице при храме… И много лет помогала другим… Ну, а дальше вы знаете…

— Но почему ты притворялась? Думаю, мой отец и другие вообще считали тебя неграмотной старухой…

— Так проще, — пожала она плечами. — Меньше вопросов. Меньше надежд. Я простая мещанка… Вот и вела себя соответственно. Так, как от меня ждали.

— А портреты… Этот второй — Потёмкин?

— Да, — кивнула Груня. — Пусть я и не связана с ним кровным родством, но в семье его почитали как покровителя и близкого родственника. Каждый раз, глядя на этот портрет, я вспоминаю, как много его потомки сделали для меня. И хорошего... И не очень...

— А Ломоносов… — напомнила я про второй портрет. — ты почитаешь его, потому что он ученый из народа?!

Груня улыбнулась, впервые за весь разговор по-настоящему тепло.

— Он для меня больше, чем учёный. Символ того, что знания не знают сословий. Софья Алексеевна, супруга Николая Николаевича, действительно вела род от Ломоносова. В их доме бережно хранили его рукописи, письма… Я читала их тайком. И сейчас его взгляд напоминается мне: если человек способен мыслить, он уже достоин уважения.

Она улыбнулась мне. Боль снова ушла в глубину ее сердца, оставив после себя чуть заметный влажный блеск в уголках глаз.

— Но я все же не понимаю, — покачала головой. — Почему ты не пошла работать учительницей...

— Вы забыли, Лариса Дмитриевна, я вольноотпущенная, да еще и женщина. У меня больше прав и свобод, чем у крестьян. Но их все равно недостаточно, чтобы делать то, что нравится... учиться у лучших... и учить тех, кто когда-нибудь будет двигать науку... А если не можешь заниматься тем, чем хочешь, то какая разница как помогать людям?

Я ничего не ответила. Мне повезло. Я попала в тело дворянской девушки. И могла позволить себе спорить, отстаивать свое право жить, так, как мне хочется. Возмущаться вслух. Я могла даже выплеснуть свой гнев на князя, а потом сделать вид, что ничего не было. А Груня, имея светлую голову, вынуждена притворяться глухой и неграмотной, чтобы в нее не тыкали пальцами и не смеялись в след, как над нелепицей.

И такая несправедливость обжигала...

ГЛАВА 62

Вечером козы добрались до поместья. Мы как раз сидели в гостиной: Груня делала вид, что читает, я — что слушаю рассказ князя Васильчикова о весёлой студенческой забаве, которая обернулась для её участников неприятностями с деканатом. Саша сидела у окна и вышивала, хотя я сто раз говорила ей, что шить при свете свечей совсем не полезно для глаз. И только Алёшка слушал о приключениях глупых студентов, открыв рот. Сам он не был таким шебутным, как герои этого рассказа, но отчаянно завидовал их смелости. Не понимал, что смелость от дурости — это совсем не то, что воспевают в легендах.

— Барышня! — в гостиную, испортив тихую идиллию вечерней беседы, ворвался Петрушка и истошно заорал: — Идут! Уже слышно, как блеют!

И тут же сбежал прочь, чтобы не досталось от Груни. Это я, Алёша и Сашенька поддались на удивительное обаяние лопоухого мальчишки и позволяли ему гораздо больше разумного, но Груня всё ещё крепко держала оборону, воспитывая Петрушку в положенной строгости и прививая правила поведения в господском доме.

На миг