Читать книгу - "Фантастика 2025-185 - Дмитрий Львович Казаков"

привез с собой гномьи огненные зерна! Не надо уметь целоваться, чтобы прикрутить одно из них к стреле и запустить в мое окно! Подземельные крысы в дружбе с таргальскими выползками, и вот плоды этой дружбы! Сначала нелюди норовят распорядиться нашими копями, потом вступают в сговор с нашими врагами, а мой начальник стражи тем временем теряет голову от красоты таргальской шпионки, будто ему мало девиц во всей Великой империи!

– Мариана не шпионка!

– Она шпионка, а ты – упрямый слепец!

– Раз так, – Ферхади зло сощурился в ответ на гневный оскал императора, сорвал перевязь с парадной саблей, пожалованной три года назад за спасение жизни императора от диартальских мятежников, – я недостоин быть Щитом сиятельного!

Отделанные золотом ножны утонули в медвежьей шкуре у ног императора. Рубины на рукояти, напоминание об отданной за владыку крови, вспыхнули и угасли; зато загорелись глаза вскочившего Верного. Леопард оскалился, длинный хвост стеганул по бокам. Будь у Льва Ич-Тойвина хвост, так же хлестал бы…

– Пусть сиятельный поручит хранить свою священную особу тому умнику, чье лживое перо потрудилось над этим! – Злополучный донос, безжалостно смятый, отправился вслед за саблей.

Император побагровел:

– Твою таргальскую змею доставят к палачам! Ты сам услышишь ее признания!

– Еще бы, у палачей-то! Признания рыцаря того же свойства? Может, так и меня признаться заставят? Попробуем, мой император?

Омерхад шагнул к непокорному и с маху влепил ему пощечину.

Голова Ферхади мотнулась; Лев Ич-Тойвина медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, завел руки за спину и сцепил там в замок. В кабинете установилась тишина, нарушаемая лишь горловым рычанием Верного.

– Поди на место, – бросил леопарду владыка.

Верный растянулся у подножия императорского кресла, но злые огоньки в глазах не притушил. Одно слово – и кинется.

– И ты, Ферхади, – буркнул сиятельный. – Зачем так говоришь? Я знаю, ты верен. Другого начальника стражи не хочу. Но ты воин и не лезь в политику.

– Мариану не отдам, – зло отчеканил Ферхад иль-Джамидер. – Ее честь – моя честь, ее жизнь – моя жизнь, ее вина – моя вина.

– Дурак, зачем себя с бабой вяжешь? А ну как вправду повинится?

– Повинится – отвечу. Она жена мне.

– Тогда, – скрипнул зубами император, – запри свою жену в доме, и чтобы ни одна живая душа из посторонних словом с ней перемолвиться не могла. Будет тихо сидеть – будем считать, что зря ее оговорили. Понял?

– Понял, – склонил голову Ферхади.

– Саблю подбери. Я тебя не отпускаю. Ишь ты, швыряется…

Благородный Ферхад иль-Джамидер преклонил колено у ног владыки:

– Молю сиятельного о прощении.

Впрочем, все трое – включая Верного – прекрасно слышали, сколько на самом деле в голосе молодого императорского родича мольбы, сколько – подобающей подданному почтительности, а сколько – всего лишь холодноватой вежливости. И все трое понимали, что такой демарш от доселе безоглядно верного начальника стражи император вряд ли оставит без последствий. Просто не должен оставлять.

Когда Лев Ич-Тойвина вернулся домой и заглянул в спальню молодой жены, Мариана спала. Ферхади тихо прикрыл дверь. И лишь на пороге собственной спальни подумал: а когда это рыцарь признаться успел, да еще так, чтоб до императора дошло? Никак ведь такого быть не может!

Впрочем, нет, грустно усмехнулся Щит императора. Может. Если злополучный сьер Бартоломью такой же шпион и убийца, как Мариана, – и не больше Марианы знает о собственных признаниях.

3. Благородный Ферхад иль-Джамидер, прозванный Лев Ич-Тойвина

Обычно, стоя у трона императора, Лев Ич-Тойвина не вслушивался ни в речи владыки, ни в доклады его приближенных. Дела государственные – не по его чину и разумению, его дело – хранить. А здесь, в тронном зале, и хранить-то не особо нужно: трудами придворного заклинателя трон сиятельного недоступен для стрел и клинков, а сторонним чароплетам во дворец хода нет. Ферхад по левую руку и Амиджад по правую – всего лишь зримые символы нерушимости воли владыки. Устрашение непокорным, напоминание верным. И что за дела, если Амиджад мечтает выслужиться и сместить соперника, а Ферхад вспоминает вчерашнюю пирушку или объятия очередной красотки; лишь бы на лицах – суровая бдительность.

Но сегодня воспоминания о минувшей ночи то заставляли Ферхади хмуриться, то вгоняли в ярость. Щит императора гнал неподобающие мысли, но непокорные возвращались – и грызли, и терзали подобно смрадным гиенам. И одно оставалось спасение: слушать в оба уха сетования военного министра, а потом – жалобы казначея, а после – оправдания сборщика налогов. Укладывать в голове их речи, прикидывать, где соврали. Представлять, как бы ответил он, и размышлять, почему владыка отвечает иначе. Глупое развлечение, но все ж интересней, чем подсчитывать, сколько светлых отцов встретил сегодня во дворце.

А потом в зал ввели таргальца, и Льву Ич-Тойвина стало не до развлечений. Ферхади бросило в жар; затылком чуя торжествующий взгляд императора, сам он жадно вглядывался в лицо рыцаря. Искал страх, досаду, растерянность, злость, отчаяние, – все, что привык видеть на лицах разоблаченных врагов сиятельного. И не находил.

Рыцарь был невероятно, запредельно, мертво спокоен. Ему задавали вопросы, он отвечал. Признавал вину, и всякому видно было, что признаёт чистосердечно: палачи, бесспорно, рыцаря и не коснулись. Скрипели перья писцов, и возмущенный шепоток разливался среди придворных: надо же, совсем Таргала обнаглела, пора, ох пора поучить смирению! А Лев Ич-Тойвина чуял тухлый запах лжи.

С таким лицом – не каются. С таким лицом без вины на себя вину берут. А то он в своей сотне подобного не видел, а то самому не приходилось по молодости да глупости!

Чем дольше слушал Ферхад иль-Джамидер признания таргальского рыцаря, тем явственней слышал фальшь. А уж когда Мариану помянули… Глазки, говоришь, капитану строила? В каюте, говоришь, запереть пришлось? Постой, сьер рыцарь, да уж не ради ли Марианы вся ложь твоя?! Сердце Ферхади кольнула игла ревности. Тоже любишь. Все с тобой ясно, рыцарь. Показали тот же донос, что владыка мне под нос ночью сунул, пригрозили девицу палачам швырнуть, – и ты отдал свою честь в обмен на ее жизнь. Оговариваешь себя, короля своего предаешь… и я бы должен презирать тебя и ненавидеть, но вот не могу. Потому что не знаю, как бы сам поступил на твоем месте. Еще вчерашним утром – знал, а сейчас не знаю.

Когда рыцаря увели, император подозвал начальника стражи. Наклеил на толстые губы благосклонную улыбку, повелел во всеуслышание:

– Через десять дней, в канун дня памяти святого Джамидера Строителя, мы собираемся подняться на Поющую гору, дабы испросить у предка покровительства в грядущей