Читать книгу - "Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования. - Вадим Мартовский"

class="p1">Бориса Михайловича привели ближе к концу.

Он вошёл без сопровождения, но в куртке. Видимо, его уже не просили раздеваться как сотрудника. На стол перед ним положили отдельную папку.

— Борис Михайлович, — сказала юристка. — Подтверждаете ли вы, что самостоятельно осуществили подготовку и передачу архивного массива во внешнюю информационную среду?

— Подтверждаю.

— Понимали ли вы, что материалы могут содержать сведения, позволяющие идентифицировать участников исследований?

— Понимал, что такая вероятность есть.

— И всё же совершили передачу?

— Да.

— По какой причине?

Борис Михайлович помолчал.

— Потому что материалы начали готовить к актуализации.

Юристка подняла глаза.

— Поясните.

— Я работал в архиве. Я умею читать такие распоряжения. Когда вам предлагают обеспечить единообразие исторических редакций, это не всегда означает уничтожение. Иногда означает более тонкую работу. Документы остаются. Но перестают объяснять друг друга.

— Вы считаете, это оправдывает ваш поступок?

— Нет.

— Тогда почему вы его совершили?

— Потому что отсутствие оправдания не отменяет необходимости выбора.

Алексей почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не восхищение. Он всё ещё злился на Бориса. Но впервые понял, почему тот не пытался выглядеть правым.

Директор наклонился вперёд.

— Вам оставался год до пенсии, Борис Михайлович. Вы понимали последствия для себя?

— Да.

— И сознательно поставили под угрозу работу института?

Борис Михайлович посмотрел на него спокойно.

— Я поставил под угрозу удобную версию его работы.

После этого никто не говорил несколько секунд.

В протоколе, подумал Алексей, эта фраза будет выглядеть ужасно. Или красиво. Что почти одно и то же, если потом её используют не по назначению.

Решение комиссии объявили к вечеру.

Его не читали полностью. Директор изложил основные положения, потому что документ получился на тридцать семь страниц и даже ему, вероятно, не хотелось проходить через него вслух.

Выяснилось, что утечка стала следствием «совокупности организационных, технических и коммуникационных дефицитов».

Выяснилось, что прямых оснований считать действия руководства направленными на причинение вреда не установлено.

Выяснилось, что отдельные сотрудники допустили «недостаточную осмотрительность при обращении с материалами различной степени чувствительности».

Выяснилось, что «Контур» нуждается не в закрытии, а в глубокой доработке, терминологическом обновлении и передаче в новую межведомственную структуру с расширенным общественным сопровождением.

— То есть его отдадут тем же людям, но с новым названием? — тихо спросил Егор.

— Не тем же, — ответила Лидия. — С новыми бейджами.

Борис Михайлович вышел из конференц-зала раньше остальных. Никто его не останавливал.

Алексей увидел его вечером у нового корпуса через дорогу от института. На фасаде уже висела свежая вывеска подрядчика: «Стратегические решения среды». Внизу, рядом с турникетом, стояла вахта ЧОП.

За стеклом сидел Борис Михайлович.

На нём была тёмно-синяя форма с нашивкой охранной фирмы. Она сидела на нём плохо: рукава оказались коротковаты, воротник — слишком жёстким. Перед ним лежал журнал посетителей, кружка и маленький фонарик.

Алексей остановился.

Борис Михайлович заметил его, поднял взгляд и кивнул.

Алексей вошёл через рамку.

— Вы уже здесь? — спросил он.

— Подрабатываю, — ответил Борис Михайлович. — Год до пенсии. В архиве, видимо, решили, что мне полезно сменить профиль деятельности.

— Это… надолго?

— Смена — двенадцать часов. Остальное пока неизвестно.

Алексей не нашёл слов.

Борис Михайлович протянул ему журнал.

— Распишитесь.

— Я не к вам.

— В здание заходите?

— Да.

— Тогда распишитесь. Система любит, когда её замечают.

Алексей взял ручку.

В графе «цель посещения» он написал: «По работе».

Борис Михайлович посмотрел, ничего не сказал и нажал кнопку турникета.

Сзади раздался голос Егора:

— Лёша.

Алексей обернулся.

Егор стоял у входа, засунув руки в карманы.

— Пойдём вечером на встречу, — сказал он.

— Какую встречу?

— Тех, чьи истории попали в «Контур». Несколько человек собрались поговорить. Без журналистов. Без института.

— И зачем я там?

— Потому что ты был внутри.

Алексей посмотрел на Бориса Михайловича за стеклом. Тот уже записывал в журнал следующего посетителя.

— Я не знаю, что им говорить.

— Отлично, — сказал Егор. — Тогда, может, впервые послушаешь.

Он помолчал и добавил:

— Без ноута. И без блокнота.

Глава 22. Без записей

НИИ: «Практики реабилитации субъектной автономии».

Алексей: без определения.

Егор выбрал место, которое называлось «Кофейня при библиотеке», хотя библиотека закрывалась в семь, кофе там варили до восьми, а после восьми помещение существовало исключительно по договорённости с женщиной за стойкой, у которой был ключ от служебного входа и мнение обо всём на свете.

— Тут тихо, — сказал Егор.

— Это потому, что никто не приходит сюда добровольно, — ответил Алексей.

— Идеальное место для разговора о гражданской активности.

Они сидели за длинным столом у окна. За стеклом тянулся мокрый вечер: машины медленно тащились по улице, фонари отражались в лужах, на остановке человек в жёлтой куртке стоял, уткнувшись в телефон, с тем выражением лица, которое бывает у людей, проверяющих, не отменили ли их жизнь вместе с автобусом.

Алексей пришёл без ноутбука.

Блокнот он сначала взял, потом оставил в коридоре на тумбочке. Уже выходя из квартиры, вернулся за ним. Потом снова положил на тумбочку.

Это было нелепо. Блокнот не являлся оружием, не был служебным носителем, не передавал данные наружу. Обычная тетрадь в чёрной обложке. Но Алексей знал, что стоит ему открыть её на столе, как внутри начнётся привычная работа: чужая интонация превратится в формулировку, боль — в пример, нелепая фраза — в удачный заголовок.

Он умел слушать так, что человеку становилось неприятно.

Не потому, что Алексей был невнимателен. Наоборот. Он запоминал подробности: как собеседник держал чашку, где запнулся, что сказал вместо того, что хотел сказать. Потом из этих подробностей получался текст. Хороший. Иногда смешной. Иногда даже точный.

Но человеку редко становилось легче от того, что его точно описали.

— Ты чего завис? — спросил Егор.

— Думаю, зачем я здесь.

— Чтобы не сидеть дома и не писать «долбоеб коллективный».

— Я бы так не назвал.

— Конечно. Ты бы сначала сделал классификацию: коллективный, псевдоколлективный, коллективно-обусловленный. Потом решил, что термин стигматизирует коллектив.

Алексей посмотрел на него.

— Ты сегодня особенно заботливый.

— Я переживаю. Просто у меня всё выходит через издевательство. Это профессиональная деформация.

— Какая профессия?

— Гражданин в стране, где от тебя хотят конструктивности, пока не выяснится, что ты конструктивен не в ту сторону.

Дверь со стороны служебного коридора открылась.