Читать книгу - "Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования. - Вадим Мартовский"

— Не надо. — Она взяла телефон. — Не объясняй. У тебя это получается слишком хорошо.

Она вышла из кабинета.

Алексей остался сидеть, чувствуя, что успел сделать ровно то, чего боялся: превратить человека рядом в рабочую гипотезу, потому что так безопаснее, чем признать, что он ничего не понимает.

Игорь не поднял глаз от экрана.

— Это не Света, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что утечка не шла через её доступы.

— А через какие?

Игорь замер.

Ещё раз проверил строку. Потом вторую. Потом открыл старую схему контуров, которую никто не обновлял с прошлого года, потому что все считали её слишком скучной.

— Через архив, — сказал он.

— Через Бориса Михайловича? — спросил Егор.

— Не знаю. Через старый архивный контур. Там нет нормального пофайлового журнала. Только пакетная выгрузка и внешний адрес.

Лидия медленно села.

— Он был утром?

Алексей вспомнил Бориса Михайловича — папку в руках, застёгнутый не на ту пуговицу воротник, спокойный голос. «В архиве почти всё сделано людьми, которые о чём-то сожалели. Просто не все успели это записать».

— Был, — сказал он.

В дверях снова появилась Света.

Она услышала последние слова.

— Что нашли?

Игорь поднял на неё взгляд.

— Архивный контур.

Света посмотрела на Алексея. Потом на Лидию. Потом на стол, где лежал распечатанный протокол тренинга с зачёркнутым словом.

— Значит, Борис Михайлович, — сказала она.

Никто не ответил.

За окном, за стеклом переговорной, институт жил уже совсем другой жизнью. У входа стояли люди с телефонами. В холле охранник пытался кого-то не пустить, но говорил так неуверенно, будто сам не знал, кого именно охраняет: здание, данные или право учреждения делать вид, что всё ещё находится под контролем.

На экране Лидии появилось новое письмо.

От города.

Тема: «О мерах по обеспечению устойчивости проекта “Контур”».

Она открыла письмо и прочла про себя. Потом передала планшет Алексею.

Город не требовал закрыть проект.

Город предлагал создать его «обновлённую и этически устойчивую» версию.

Алексей перечитал фразу дважды.

Сначала она показалась ему обычным набором слов. Таких наборов за последние дни было слишком много: «контекстная траектория», «вариативность городской среды», «снижение конфликтогенного потенциала». Слова больше не сообщали смысл. Они приходили группами, как сотрудники на совещание: занимали место, кивали и ждали, пока кто-нибудь более смелый скажет, ради чего все собрались.

Но тут смысл был.

Система не ошиблась. Система столкнулась с последствиями. И теперь собиралась пройти процедуру улучшения.

— Этически устойчивая, — повторил Егор. — Это как плесень, которая прошла курс делового общения.

— Там есть приложение, — сказала Лидия.

— Конечно есть.

Алексей листнул ниже.

В приложении перечислялись меры: пересмотр терминологического аппарата, уточнение порядка доступа к данным, создание независимого консультативного совета, расширение механизмов обратной связи, формирование обновлённой модели аналитического сопровождения городской среды.

Ни слова о том, что люди узнали себя в кейсах.

Ни слова о том, что их жалобы изучали как форму угрозы.

Ни слова о двадцати фамилиях, которые ещё утром требовали до девяти.

— Смотрите, — сказал Игорь. — Они даже не пишут «утечка».

— А как пишут? — спросил Максим.

— «Инцидент, связанный с неконтролируемой интерпретацией аналитических материалов».

Егор закрыл лицо ладонями.

— Неконтролируемая интерпретация. То есть люди прочитали документы не так, как им предполагалось не читать.

Лидия забрала планшет.

— Не надо сейчас расходиться по формулировкам.

— Почему? — спросил Егор. — Формулировки — единственное, что они нам пока оставили.

— Потому что через двадцать минут будет общее совещание у директора департамента, Он уже тут. До этого служба безопасности заберёт журналы доступа. Потом начнутся индивидуальные разговоры.

— А Борис Михайлович? — спросила Света.

Лидия не ответила сразу.

— Его ищут.

— «Ищут» — это что означает? — спросил Алексей.

— Это означает, что ему звонили в архив. Он не ответил.

Алексей посмотрел на часы, потом на закрытую дверь. Ему вдруг стало ясно, что всё это время он думал о Борисе неправильно. Не как о человеке, который решится на поступок, а как об архивисте, который обязательно найдёт способ остаться в пределах порядка.

Порядок оказался слишком маленьким для того, что происходило.

— Я пойду к нему, — сказал Алексей.

— Не надо, — ответила Лидия.

— Почему?

— Потому что если он действительно…

Она остановилась.

Если он действительно отправил архив. Если он действительно сделал то, что уже случилось. Если это именно он превратил всех их в участников чужой катастрофы — одних по справедливости, других попутно.

— Потому что вы ничего не измените, — закончила Лидия.

— Это никогда не было хорошим основанием не идти.

Лидия посмотрела на него. Потом чуть отступила от двери.

— Пять минут, — сказала она. — И не говорите ему ничего такого, что потом придётся объяснять в протоколе. Если конечно он тут.

Егор поднял руку.

— А если говорить исключительно то, что невозможно объяснить?

— Егор, оставайтесь здесь.

— Это почти дискриминация по типу личности.

Алексей вышел в коридор.

Институт уже успел превратиться в плохую версию самого себя. Люди стояли у кабинетов группками по трое, по четверо. При его появлении разговоры не прекращались мгновенно — наоборот, на долю секунды становились громче, а потом сворачивались. У кулера женщина из методологии говорила кому-то по телефону:

— Нет, я не могу сказать, что мы «наказывали за слова». Мы корректировали речевые практики в рамках профессиональной среды.

В ответ ей, видимо, сказали что-то неприятное, потому что она покраснела.

— Я тоже человек, между прочим, — сказала она и отключилась.

У лестницы стоял Максим. Он смотрел в телефон и не двигался.

— Ты чего здесь? — спросил Алексей.

Максим поднял экран.

Там был пост из городского канала. Скриншот его тренинга разошёлся уже в десятках пабликов. Под ним люди спорили, можно ли уволить сотрудника за слово «долбоеб», если учреждение официально исследует модели поведения, которые в обычной речи называют именно так.

Один комментарий набрал больше тысячи реакций:

«То есть если я называю начальника долбоебом — я токсичный. А если начальник собирает мои жалобы в профиль “сниженной адаптивности” — он аналитик?»

— У меня мама увидела, — сказал Максим.

— Что написала?

— «Ты правда там сидел?»

— И что ты ответил?

Максим пожал плечами.

— «Да».

— И?

— Пока ничего.

Алексей хотел сказать что-то полезное. Что Максим не принимал решений.