Читать книгу - "Партизан. Операция «Приток» - Руслан Муха"

— Так хватит? — спросил, осторожно приподнимая раненого под плечи.

— Ещё немного… — напряженно кивнула Марыська. — Вот, держи.

Марыська протянула бинт. Мужик зашипел от боли, выругался сквозь зубы, и я придержал его, пока она расправляла ткань. Потом по её кивку медленно опустил обратно. От усилия в больном бедре задёргало. Я нащупал костыль и навалился на него, пережидая.

Марыська закрепила повязку, поправила на раненом рубаху. Только после этого повернулась ко мне. Хотела что-то сказать, но задержалась взглядом на моём лице.

— Игнат за Белого сказал, — произнёс я.

Марыська опустила голову, собрала окровавленные тряпки и положила в таз.

— Живым донесли. Я первым делом за него взялась. Только там…

Она не договорила. На миг будто забыла и про меня, и про раненого за спиной — упёрлась взглядом в бревенчатую стену, тяжело провела ладонью по лицу и покачала головой. Я никогда ещё не видел её такой измученной.

Я покосился вглубь землянки, пытаясь в полумраке разглядеть знакомое лицо.

— А дед Макар?

— Жив твой дед. Вон, под шинелью спит, — Марыська указала на дальние нары. — Бок перевязала, кровь остановилась. Просыпался уже, ворчал, что я его зря держу. Значит, выкарабкается.

Я нашёл Макара взглядом. Из-под чужой шинели торчали седые усы; старик дышал ровно. Я немного выдохнул. За него хоть сейчас можно было не бояться.

Марыська выпрямилась, потёрла поясницу тыльной стороной ладони и тут же повернулась проверить раненого на ближних нарах. У него сползла повязка; она поправила её, велела лежать смирно и только после этого снова взглянула на меня. Глаза покраснели, руки едва слушались, а она всё равно замечала каждого, кто шевельнулся или попросил воды.

На войне подвиг не всегда гремит взрывом и пахнет порохом. Марыська не ходила на немецкие пулемёты — она принимала тех, кто возвращался оттуда. Сутками боролась за каждого: останавливала кровь, держала бьющихся от боли мужиков, а если спасти не удавалось, накрывала лицо погибшему и тут же шла к следующему. И так снова и снова. Тихий, незаметный подвиг. Ей приходилось стоять рядом и видеть, как человек уходит, знать, что больше ничего не сделать, — и всё равно находить в себе силы протянуть руки к тому, кто ещё дышит. Тут мужества нужно не меньше, чем под пулями.

— В сознание он приходил? — спросил я.

Имя называть не пришлось. Марыська сразу поняла, о ком речь.

— Ненадолго. Глаза открыл, на Егора посмотрел. Может, узнал, а может, уже нет. Потом снова…

Она потянулась за чистым бинтом, пальцы не сразу подцепили край. Марыська зло стиснула руку в кулак, выдохнула и всё-таки вытащила ткань из стопки.

— Когда его принесли, я сперва даже не поверила, что довезли живым, — сказала она. — Осколок в живот вошёл. Кишки, похоже, задел, кровь шла и наружу, и внутрь. Тут одним перевязочным пакетом не обойдёшься. Я рану открыла, сколько смогла осмотрела, пыталась найти, откуда так кровит. Зося мне помогала. Только я не хирург, Степан. И операционной у нас нет. Ему бы сразу на стол, к врачу, который такое умеет… А он через болота столько часов на носилках шёл.

Марыська посмотрела на меня сердито, словно ждала, что я сейчас спрошу, почему она не сделала больше. Но я конечно же промолчал.

— Удивительно уже, что он до нас дотянул, — добавила она тише. — Я пыталась его удержать. Не вышло.

Я прислонился к стойке нар, переставив больную ногу. Хотел сказать, что она не виновата, но Марыська отвернулась к раненым прежде, чем я открыл рот. Ей сейчас не утешения нужны были.

— С ним кто-нибудь был в конце? — спросил я.

— Я была. Егор и Игнат тоже сидел, пока не начал хватать меня за руки: «Сделай что-нибудь, сделай». Пришлось выгнать. Белый уже ничего не чувствовал.

Из дальнего угла послышался тихий стук: Мартын неловко переставил котелок здоровой рукой. Марыська тут же повернулась к нему.

— А тебе я уже сказала: плечом не двигать. Даже если командир рядом и хочется доказать, что ты здоровее нас всех.

Мартын виновато опустил глаза. Я впервые с момента разговора с Игнатом смог нормально вдохнуть.

Белого уже не вернуть. А этот упрямец сидит живой, и Марыська ещё может его выходить.

— А другие раненые как? — спросил я. — Тарас, Григорий… За эти дни хуже им не стало?

— У Тараса плечо заживает, только он повязку всё норовит сам снять. Григорию предплечье промыла — пока чисто. Оба в соседней землянке. Здесь всех не уложить, Степан: у меня тяжёлые и те, кого только принесли. Нина за остальными присматривает.

Я взглянул на Мартына. Тот сидел у стены, придерживая перевязанную руку, и делал вид, что разговор его не касается.

— А этого почему не перенесли?

— Потому что этот, едва глаза открыл, уже собрался носилки таскать. Оставила у себя, чтобы видеть, куда он полезет в следующий раз.

— Да я только встать хотел, — буркнул Мартын.

— Вот и сиди теперь, — отрезала Марыська. — Пуля плечо прошила, кость не задела. Дашь ране закрыться — ещё навоюешься.

Я поймал взгляд Мартына и кивнул в сторону нар. Он поморщился, но спорить при Марыське не стал.

— Остальных своих тоже пришли, — добавила она. — Пусть каждый, кто через болото шёл, покажется. Раны в жиже перемочили, а мне потом ваше «ничего страшного» разгребать.

— Пришлю.

— И сам вернёшься, — Марыська глянула на мою штанину. — Повязку явно пора менять.

— Вернусь. С людьми Белого только поговорю.

Марыська открыла рот, явно собираясь возразить, но раненый на ближних нарах застонал и позвал её. Она махнула на меня рукой и вернулась к нему. Я же забрал костыль и вышел наружу.

Егор сидел у входа в санчасть, положив винтовку Белого поперёк колен. Узнал её сразу — по выщербине на прикладе и потёртому ремню. Парень водил пальцем по этой выщербине, снова и снова, будто всё ещё не верил, что винтовка теперь осталась без хозяина.

Захар стоял у сосны и курил, пряча самокрутку в кулаке. Затянулся так глубоко, что огонёк едва не обжёг ему пальцы, но, заметив меня, даже головы не повернул. Журавель сидел рядом на корточках и без конца перетягивал ремень своего вещмешка. Затянет узел, проверит, крепко ли держится, и тут же развяжет. Собираться ему уже было некуда.

Я остановился перед ними. Егор поднял голову. Глаза покраснели, под ними залегли тяжёлые тени. Винтовку Белого он продолжал держать на коленях, поглаживая большим пальцем выщербину на прикладе.

— На Дальней гряде он о вас говорил, — сказал я.

Палец Егора замер. Захар вынул самокрутку изо рта, но