Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

оказалось куда меньше, чем бывает в такой сече. Есима я выпустил из камня, как только исход дела был решён. До коня старик дошёл сам, раздражённо отмахнувшись от протянутых рук.

Вернувшись с ханского шатра, серый от песка до кончика клюва, Скальд сел мне на плечо.

«Вдове, как видишь, ничего не досталось, — сообщил он. — Так что орехи мне, а за чистку перьев сочтёмся отдельно».

Вечером Джахангир приехал в ставку хана с десятком рубасы, без отца. Как истинный правитель степняков, которому не подобает ходить пешком, точно рабу, спешился он только у самого шатра, а его люди придержали коней в сотне шагов позади. Кенжебек сопровождал его и смотрел на Абулхаира, не опуская глаз. Для встречи Джахангир надел синий халат, шитый серебром, и хан в своём выцветшем чапане походил рядом с ним на собственного табунщика.

Немудрено, на переговоры пышнее всех наряжается проигравший: победителю доказывать уже нечего.

— Винтовки мои вернёшь? — Джахангир смотрел на меня в упор, и в углах рта у Абулхаира мелькнула усмешка.

Амулет переводчика послушно транслировал реплику.

— Ком забирай. Найдёшь кузнеца, перекуёшь.

— И где в степи найти такого кузнеца? — процедил Джахангир, а Абулхаир уже откровенно забавлялся.

— В Угрюме. Перекуём со скидкой.

Джахангир выслушал, не изменившись в лице, и сказал то, ради чего приехал: признал Абулхаира старшим над тремя жузами. Свой жуз он сохранил. Проигрывать этот человек всё-таки умел, что бы ни думал о Джучидах хан, и я отдал ему должное. Правителям это искусство нужно чаще прочих, а наставники обходят его стороной: сами им не владеют, да и ученик всё равно не поверит, что оно ему когда-нибудь пригодится.

Джахангира, как всякого степного хана, поставили рубасы, способные при случае его и снять. Утром эти люди были на поле и своими глазами видели предков Среднего жуза на стороне Абулхаира. Вернись он домой, не признав победителя, рубасы выбрали бы себе нового хана. Покориться тому, за кем пошли предки, степь сочла бы достойным, а бегство осудила бы. Так Абулхаир стал аға ханом.

Мир скрепили общей чашей на пиру в большой ханской юрте. Пол застелили кошмами, на низких столах стояли блюда с мясом и горы баурсаков, кумыс разливали из бурдюков, и в углу старик тянул на домбре что-то бесконечное. Джахангира усадили на почётное место напротив входа, меня по правую руку от хана.

— О чём песня? — спросил я, наклонившись к Абулхаиру.

— О моём деде, — хан отломил кусок баурсака. — Певец дошёл пока до его первой жены.

Кенжебек сидел среди людей Джахангира, уткнувшись в свою пиалу. Подавали ханские работники, Гаврила стоял у полога. Отпив из серебряной чаши, хан велел отнести её гостю.

В юрте я ощущал каждый кусок металла, даже не глядя на него: ножи в ножнах, пряжки, серебро посуды, монеты. Перстень на руке слуги оказался полым. За все свои годы я так и не понял, почему отравители упорно держат яд в кольцах. Видимо, по той же причине, по какой заговорщики встречаются в полночь: так заведено. Перехватывая чашу, слуга откинул большим пальцем крышечку, и полость опустела. Значит, яд уже попал в кумыс.

Джахангир поднёс питьё к губам, и тут я остановил серебро. Потянув чашу на себя, хан Старшего жуза не сдвинул её с места, только кумыс в ней подёрнулся мелкой рябью. Тогда он разжал пальцы и вскочил, побагровев.

— Что этот чужак себе позволяет⁈ — рявкнул он, хватаясь за саблю. — Вырываешь у меня из рук чашу мира⁈ Я склонил голову перед ханом, но рабом не стал ни ему, ни тебе! Я Джучид!

Рубасы Джахангира вскочили следом с обнажёнными клинками, и ханские нукеры у входа шагнули им навстречу. На полуслове Джахангир осёкся и перевёл взгляд с чаши на Абулхаира.

— Или в чаше было то, чего мне пить не следовало? — тихо спросил он. — Так вот зачем ты звал меня на пир, бесчестный хан.

Абулхаир тоже поднялся, положив ладонь на рукоять. Слуга, поднёсший чашу, тем временем пятился к пологу. Я рванул его за пряжку ремня, и он пролетел через половину юрты, рухнув на кошму к ногам ханов. Перстень я сорвал с его пальца следом и опустил перед Джахангиром крышечкой вверх.

— Умерь гонор, — процедил я, — яд был в этом перстне. Хан отпил из чаши первым, а этот ублюдок вытряхнул в неё отраву по дороге к тебе.

Гаврила тут же прижал слугу коленом к полу.

— Кто ещё с тобой? — спросил я, вложив в слова Императорскую волю.

Он заговорил раньше, чем успел решить, отвечать ли.

— Второй у коновязи, с ножом. Тамга[1] рода Джахангира.

Айшуака хан и здесь, как под Астраханью, поставил у коновязи, за сто шагов от юрты, не подпускать к ней людей. Сквозь войлок и толпу моё чутьё дотянулось туда не сразу. Клинков на таком расстоянии висело с полсотни, все в ножнах, кроме одного, быстро летящего к чьей-то спине. Вырвав нож в шаге от Айшуака, я вогнал его в землю у сапог наследника. Снаружи заполошно закричали.

Через минуту Айшуак, откинув полог, втолкнул внутрь второго убийцу со скрученными руками и положил нож рядом с перстнем. На костяной рукояти была вырезана тамга. Джахангир посмотрел на знак своего рода, потом на перстень, чуть не убивший его самого, и рубасы позади него вложили клинки в ножны. Айшуак ещё долго глядел на меня и молчал. Жив он остался лишь потому, что отец его тогда не послушал.

Джахангир опустился на кошму, разжал стиснутые кулаки и, только совладав с собой, повернулся к Абулхаиру.

— Гнев плохой советчик за чужим дастарханом, — проговорил он, подбирая каждое слово. — Я подумал о тебе дурно, хан, и сказал слова, лишённые мудрости. Прости мне эту горячность.

Абулхаир молча наклонил голову, принимая извинение. Ко мне Джахангир повернулся следом и приложил ладонь к груди.

— А тебе, русский, спасибо. Сегодня ты уберёг не только меня.

Всё прочее я вытянул из отравителя тем же способом. Отрава каганатская, ни следа магии. Яд той же породы забрал жизнь гвардейца Михаила, и в юрте на миг меня захлестнула ярость. Наняли этих двоих в Хорезме через посредника ещё в апреле, до похода. Ханский повар, у которого они таскали воду, вспомнил, что взяли их перед самым выступлением, с хорезмийским караваном урюка и ковров.

Отравленный гость в юрте Абулхаира навлёк бы подозрение на хозяина, а зарезанный Айшуак с ножом Старшего жуза в спине указал бы на Джахангира. Каждый жуз хоронил бы своего, самого почитаемого человека, и проклинал бы за эту утрату соседей. Поэтому оба удара назначили на