Читать книгу - "Лучший травник СССР 4 - Сергей Александрович Богдашов"

class="p1">Дозиметр я «одолжил» у одного знакомого прапорщика. С возвратом, разумеется. И поехал на подвиги, ориентируясь на речку Теча. Именно по её руслу «след» пошёл в сторону Каменска-Уральского.

— «Вот они! Вон те образцы мне собери»! — чуть ли не орал наставник, когда я, используя все преимущества Нивы, как внедорожника, уехал от трассы километра на два по раскисшей просёлочной дороге.

Засохшие заросли полыни здесь действительно отличались от тех, что растут у нас. Выделялись они серо-серебристыми скрученными листьями. Первоначальные замеры дозиметром показали, что сами растения чище, чем почва под ними. Пусть значения были не критичные, но они были.

Задерживаться лишнего я не стал. С левым дозиметром и пробами грунта и трав… Того и гляди за шпиона примут, и тогда даже корочки внештатника КГБ не спасут.

Домой я вернулся затемно, с двумя мешками проб — полынь, грунт в мешочках, ещё какие-то корешки, которые Ратибор велел захватить «на всякий случай». Дозиметр я вернул прапорщику на следующий день, не забыв приложить к нему банку мёда, бутылку «Московской» и пузырёк с мазью от радикулита. Тот остался доволен и ничего не спрашивал. Хороший мужик. Понимающий.

Разбор проб занял ещё два дня. Ратибор заставил меня сделать десяток настоек — на спирту, на воде, на масле. Большая часть оказалась пустышкой. Но одна, на талой воде, дала то, чего мы ждали: полынь, собранная с заражённой почвы, отдавала в раствор что-то, что заставляло дозиметр замолкать. Не полностью — но фон заметно снижался. Это была не полная очистка, а лишь первый намёк на неё.

— «Сушёная не годится, — сказал Ратибор, когда я попробовал вымочить остатки. — Теряет силу. Нужна свежая. И перерабатывать её лучше сразу, в течение суток. Иначе — мёртвая трава выходит».

— Значит, придётся ездить туда ещё. И не один раз. Но уже летом.

— «Придётся. Но не это главное. Главное — катализатор. Без него полынь будет работать вполсилы. Нужно что-то, что заставит её цепляться за радиацию в теле. Как магнитом её вытаскивать оттуда».

— И что это может быть?

Ратибор задумался. Я слышал, как он перебирает в памяти старые рецепты — медленно, с паузами, будто листает невидимую мне книгу.

— «Солодка», — сказал он наконец.

— Нет, — я покачал головой. — Солодка уже в эликсире от лейкоза. Если добавить её сюда, они начнут спорить. Один тянет одно, другой — другое. Мне нужно что-то нейтральное.

— «Тогда не знаю. В моём мире был корень драконника. У вас такого нет».

— Может, есть что-то другое? Из тех трав, что я привёз. С Кубы.

Ратибор снова замолчал. На этот раз пауза была дольше. Потом он хмыкнул — так, как хмыкает старик, когда вспоминает что-то давно забытое, но важное.

— «Гуаяба».

— Что?

— «Гуаяба. Ты привёз её семена. Она растёт у тебя в теплице. Я видел — куст с мелкими листьями, пахнет смолой. У неё листья и кора — сильный антиоксидант. В моём мире её называли „Травой чистого дыхания“. Она помогает выводить из тела то, что не должно там оставаться».

— И ты молчал⁈

— «Ты же не спрашивал. И потом — я не был уверен, что она подойдёт. Теперь — уверен. Гуаяба свяжет полынь и не даст ей рассеяться. А заодно поддержит костный мозг — остаточная радиация бьёт по нему в первую очередь».

Я встал и пошёл в теплицу. Кусты гуаябы действительно подросли — небольшие, коренастые, с листьями, которые на ощупь казались чуть липкими. Я сорвал несколько штук, растёр между пальцами. Пахло смолой и чем-то ещё — терпким, тёплым, как перечная мята, но без холода.

— Значит, так, — сказал я, возвращаясь в мастерскую. — Полынь — свежая, в течение двух-трёх суток. Гуаяба — листья и кора. Всё это вместе. Правильно? Как смешивать?

— «Полынь — основа. Гуаяба — замок. Пропорция — три к одному. Сначала полынь, потом гуаяба. И Сила — только на последнем этапе. Когда смесь начнёт светлеть, а не темнеть. Запомни: светлеть. Если потемнеет — выбрасывай, ты бездарно сжёг траву».

Я записал. Потом сел на табурет и посмотрел на куст гуаябы, который теперь стоял у меня на столе в глиняном горшке. Казалось бы — обычное растение. А сколько в нём силы. И сколько ещё неизвестного.

— Ратибор, — сказал я тихо. — А если не сработает?

— «Сработает. Но не сразу. Радиация — не простуда. Её нельзя выгнать за один день. Эликсир придётся давать детям неделями. И только потом будет заметен результат».

— У нас нет недель и месяцев.

— «У тебя нет. У детей — есть. Пока ты даёшь им эликсир от лейкоза, они живут. Значит, время работает на тебя».

Я кивнул. Он был прав. Пока дети дышат — я успею. Надо только не ошибиться с пропорциями. И не сжечь сухую траву. Она и так на последнем издыхании, раз высохла.

Утром я собрал в теплице листья гуаябы, срезал несколько веток, чтобы взять кору. Полынь я привёз с собой — пока сухую, из тех зарослей у Течи. Всё это лежало передо мной на столе. Я взял ступку, и начал.

* * *

Дроздов заявился без предупреждения. Явочным порядком.

Просто однажды в полдень к воротам подъехала чёрная Волга на зимней резине. Вторая машина, такая же, остановилась поодаль, метрах в пятидесяти от ворот.

Про приезд «гостей» Воланд уведомил меня загодя. Есть у него на такой случай особый лай — частый и брехливый. Почти такой же, с каким он белку на дерево загоняет, но звучит без азарта. Этакий понятный сигнал для тех, кто собак понимает — даёт понять кто-то едет к нам из незнакомых.

Гостей я встретил, как положено, выглядывая с высокого крыльца, кого там чёрт принёс. Карабин у меня уже в гнезде на притолоке, под правой рукой и со снятым предохранителем. Воланд за спиной, и он готов. Умнейший пёс! На селян, которые по поводу лечения приезжают, он так никогда не реагирует. Гавкнет раз несколько, типа — жди гостей, и спокойно уляжется, занимаясь своими делами. А тут прямо шерсть на холке стоит.

— Добрый день, Александр Сергеевич, — вышел Дроздов из машины так, чтобы я его видел.

— Назовите-ка последние две цифры своего служебного телефона, — прищурился я, так как не был готов опознать своего знакомца в плотном весеннем прикиде.

— Тридцать девять, — прошёл майор проверку.

—