Читать книгу - ""Чайки" генерала Копца - Александр Анатольевич Айзенберг"

любят рассказывать начальству, как их победили на собственных учениях.

— Значит, плохо проводили учения, товарищ Сталин.

— Почему?

— Если заранее известно, что наши обязательно победят, зачем тогда вообще противник?

Сталин слегка прищурился.

— А вы любите проигрывать?

— Нет.

— Но проиграли.

— Один раз на учениях лучше, чем один раз в настоящем бою. На учениях после поражения можно собрать людей, показать на карте, где ошиблись, и повторить. В бою второго раза может не быть.

Сталин несколько секунд смотрел на него, затем опустил взгляд к бумагам.

— Вы вообще многое делаете не так, как принято, товарищ Копец.

Вот оно, Копец чуть выпрямился.

— Возможно.

— Не возможно. Именно так. Истребители у вас летают парами. На старых самолётах вы учите какие-то особые приёмы боя у земли. Требуете радиостанции. Заставляете аэродромные части строить убежища и обносить аэродромы проволокой. Просите самозарядные винтовки и пистолеты-пулемёты для тех, кто вообще-то должен обслуживать самолёты. Ваши радисты разговаривают в эфире овощами.

Последнее было произнесено совершенно серьёзно. Копец на мгновение замер.

— Уже доложили?

— Мне много чего докладывают.

Уголок рта Сталина едва заметно дрогнул.

— Огурцы бьют морду кабачкам?

Копец понял, что скрывать улыбку бессмысленно.

— Есть такое, товарищ Сталин. Если даже свои в недоумении крутят палец у виска, когда слышат такое, то что подумает противник? Что у русских радисты сума сошли?

— И помогает?

— Пока своим больше, чем мешает противнику. Но люди учатся говорить коротко, не передавать открытым текстом лишнего. Если начнётся война, таблицы будем менять каждую неделю. Слова останутся прежние, а вот значения станут другими.

— Почему слова останутся?

— Чтобы лётчики сами не путались. Если каждую неделю менять не только значение, но и весь набор слов, в бою кто-нибудь обязательно забудет нужное обозначение. А огурец он и через месяц вспомнит.

Сталин кивнул.

— Логично.

Он закрыл папку.

— Только овощи меня интересуют меньше другого. Вы несколько месяцев ведёте себя так, словно точно знаете, к чему готовитесь.

Копец почувствовал, как внутри всё сжалось.

— К войне.

— Все готовятся к войне.

— Не все одинаково её представляют.

— А вы представляете?

Вот теперь началось, Копец выдержал короткую паузу.

— Пытаюсь. Испания меня многому научила, только к сожалению не все, кто там был поняли, какой будет следующая война.

— А вы поняли? И судя по вашим предложениям, довольно подробно.

Сталин взял другую папку.

— Польша. Франция. Быстрые прорывы. Удары авиации. Нарушение управления. Диверсанты. Радиосвязь. Подвижные части. Вы постоянно возвращаетесь к одним и тем же вопросам. Даже бронетранспортёр предложили.

— Не я его разработал.

— Я знаю. Вы предложили идею. Другие люди стали её разрабатывать. С самолётами то же самое. С винтовками то же. С организацией авиации — опять то же. Вы, товарищ Копец, или очень любопытный человек, или очень беспокойный.

— Одно другому не мешает.

Сталин посмотрел на него и неожиданно усмехнулся.

— Это верно.

Несколько секунд он молчал.

— Хорошо. Давайте без докладов. Здесь их и без вас хватает. Скажите мне другое. Как вы представляете следующую большую войну?

Копец начал, осторожно подбирал слова.

— Быстрой, товарищ Сталин. По крайней мере в начале. Противник постарается не дать нам времени на нормальное развёртывание. Первый удар будет нанесён не только по войскам на границе. Постараются сразу нарушить управление, связь, работу аэродромов, уничтожить авиацию на земле, захватить мосты и важные узлы. После этого в образовавшиеся разрывы пойдут подвижные соединения. Противник знает, долгую войну на истощение ему не выиграть, у нас просто больше людей, ресурсов и территории.

— Вы говорите о немцах.

Это не было вопросом.

— Да.

— Почему именно они?

— Потому что другого противника на западе, способного на такую войну, сейчас нет.

— У нас с Германией договор о ненападении.

— Есть.

— И вы считаете, что Германия его нарушит?

Копец посмотрел Сталину прямо в глаза.

— Считаю.

Тишина стала почти физической.

— Почему?

— Потому что договор выгоден Германии, пока он ей нужен. Гитлер уже показал, сколько стоят его договоры, когда обстоятельства меняются. Польша, Дания, Норвегия, Голландия, Бельгия, Франция. Я не вижу причин считать, что к нам он отнесётся иначе. Да и вся истории мира показывает, западные страны заключают договора только с равными и соблюдают их только до того момента, пока он им выгоден самим, а затем такой договор стоит дешевле бумаги, на которой он написан.

— Но Англия ещё воюет.

— Именно поэтому у него есть причина торопиться.

Сталин чуть приподнял бровь.

— Объясните.

— Если Англия не сдаётся, война затягивается. Высадиться через Ла-Манш немцы пока не смогли. Английский флот не даст это сделать, будь у Гитлера сухопутный коридор и Англия уже пала бы. Значит, перед Гитлером встаёт выбор: продолжать давить Англию или попытаться убрать нас, пока на континенте у него нет другого сильного сухопутного противника. Если он решит, что Советский Союз можно разгромить за одну кампанию, он может рискнуть.

— Может. А может не рискнуть.

— Может.

— Тогда почему вы так торопитесь?

Копец ответил сразу:

— Потому что цена ошибки разная.

Сталин ничего не сказал.

— Если я ошибаюсь и Германия в следующем году не нападёт, — продолжил Копец, — мы получим лучше подготовленные аэродромы, обученных лётчиков, более надёжную связь, запасные пункты управления и части, которые умеют действовать по тревоге. Потеряем время и ресурсы, но они всё равно не пропадут. Если же мы решим, что войны не будет, а она начнётся, цену будем считать самолётами, людьми и территориями.

Сталин медленно постучал карандашом по столу.

— Когда?

Копец знал, что этот вопрос прозвучит и всё равно оказался к нему не готов.

— Когда, по-вашему, Германия может напасть?

Назвать дату было нельзя, слишком точно.

— Не зимой. И вряд ли ранней весной. Им понадобится время на переброску войск, а дорогам — просохнуть. Если они рассчитывают закончить войну до осени, начинать придётся достаточно рано.

— Конкретнее.

— Май. Июнь.

— Май или июнь сорок первого?

— Да.

— Почему не июль?

— Можно и в июле. Но тогда до осенней распутицы останется меньше времени. Если их расчёт строится на быстром разгроме Красной армии и выходе далеко на восток ещё до зимы, каждый потерянный летний месяц работает против них.

Сталин поднялся и медленно прошёлся по кабинету.

— Значит, по-вашему, у нас осталось полгода?

Вот здесь Копец уже не стал уходить от ответа.

— Я бы исходил из того, что больше у нас нет. К тому же Гитлер понимает, с каждым годом мы становимся сильней. Разведка у него хорошая, и что мы начали перевооружение армии на новые образцы он знает. Значит потом ему воевать с армией вооружённой новейшим оружием и техникой.

Сталин остановился.

— А если вы ошибаетесь?

— Буду только рад. Но лучше подуть на воду, чем обжечься.

— Очень простой ответ.

— Другого у меня нет.

Сталин вернулся к столу, но не сел.

— Хорошо. Допустим, я поверил вам