Читать книгу - "Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард"

расширяются, поэтому силовые поля мантии идеации изгибаются и расширяются соответственно ей, вырастая, подобно эмбриону в утробе космоса, и этому ребенку вскоре суждено вытеснить и поглотить своего родителя.

Еще глубже: десять миллиардов мегалет. Поле идеации теперь поглотило космос, заменило его собственные динамические переменные, собственные пространственные и временные измерения на свои. Все первичные поля времени и энергии поглощены. В поиске окончательного расширения себя в пределах собственных границ мантия сократила период времени до почти бесконечно малой доли своего предыдущего интервала. Время практически перестало существовать, поле идеации почти неподвижно, и лишь слабые всплески чувств пробиваются сквозь его грубую мантию. В конечном счете оно достигает конечных предикатов времени и пространства, вечности и бесконечности, и замедляется до абсолютного нуля. Затем, в один губительный миг, оно распадается, больше не в состоянии сдержать себя. Его обширные энергетические структуры начинают разрушаться, вся система кипит и бьется в смертельной агонии, выталкивая наружу огромные катаракты фрагментирующей энергии. Параллельно этой смерти происходит новое рождение времени. Из остатков формируются первые протогалактические поля – и объединяются, чтобы дать жизнь галактикам и туманностям, звездам, планетарным телам вокруг звезд. Из элементарных морей, основанных на атоме углерода, восстают первые живые формы. Цикл возобновляется.

…И звезды плыли, слагая очертания десятков разных созвездий. Ослепительными дугами пронзили тьму вспышки сверхновых, высвечивая знакомый профиль Млечного Пути: Орион, Волосы Вероники, созвездие Лебедя.

Отведя взгляд от беснующегося неба, я увидел пять мегалитов. Я вернулся на Мюрак. Бассейн наполняло великое стечение молчаливых фигур, выстроившихся на затемненных склонах, плечом к плечу в бесконечных рядах, будто зрители на призрачной арене.

Где-то рядом со мной зазвучал голос; казалось, он поведал мне все о том космическом действе, свидетелем коего я явился. Перед тем как вынырнуть из омута этих видений, я в последний раз попытался задать вопрос, давно формировавшийся у меня в голове, но голос ответил прежде, чем я заговорил. А усыпанное звездами небо, мегалиты, толпы зрителей поплыли и стали бледнеть, уносясь в сон.

– А мы тем временем, – говорил голос, – ожидаем у порога Пространства и Времени, празднуя родство и идентичность частиц наших тел с солнцем и звездами, нашей быстротечной жизни с огромным периодом существования галактик, с всеобъемлющим хронометражем Космоса…

Я очнулся, лежа лицом вниз на прохладном вечернем песке. Котлован заполняли тени, ветры льнули к моей спине морозными щупальцами. Со дна бассейна в прозрачный голубой воздух, рассеченные надвое тенью от заходящего солнца, поднимались мегалиты. Первое время я просто лежал, пробуя шевелить руками и ногами, но через несколько минут заставил себя подняться и оглядел окрестные склоны, не в силах забыть о безумных картинах, все еще живо стоящих перед глазами. Огромное сборище в котловане, образы космического цикла, голос собеседника – это все еще было реально для меня, будто я только что вышел из параллельного мира через портал, не успевший закрыться до конца. Быть может, это все мне привиделось? Не бредил ли я, спасенный чудной термодинамикой бассейна?

Поднеся к глазам термодатчик, я присвистнул. Он давно зашкалил – стрелка даже не трепыхалась, прочно выпав за крайнюю отметку. Даже если избыток составлял градусов пять-семь, я все равно давно должен был умереть и обуглиться. Но странное дело – тело мое ощущало себя исполненным сил, отдохнувшим, едва ли не обновленным.

У края бассейна я заметил вездеход и побежал к нему, только сейчас вспомнив про гибель Мейера. Я ощупал свои скулы, потрогал челюсть. К моему удивлению, сильнейшие удары не оставили даже синяка. Сам труп Мейера пропал – от вездехода к мегалитам вела одна-единственная цепочка следов. Никаких признаков нашей схватки, никаких признаков пребывания Мейера не осталось на синеватом пыльном покрывале. Вскарабкавшись наверх, я подошел к вездеходу и осмотрел везде – под гусеницами, за бампером, в кабине. Ветровое стекло было цело. Капот не почернел, на краске – даже царапин нет. Сев на землю, я стал яростно разгребать песок в поисках пепла от магниевой вспышки. Само собой, ничего не нашлось. Более того, ракетница моя оказалась в кобуре на поясе, с болтающимся в стволе целым патроном.

Оставив вездеход, я снова спрыгнул на дно бассейна, к постаменту с мегалитами. Наверное, не меньше часа я бродил среди них, пытаясь найти ответ на сонм мучивших меня вопросов.

К пятой плите я подошел в последнюю очередь, но первым делом проверил верхний левый угол. Любопытно узнать, удостоился бы я чести быть первым занесенным в список, если бы не пережил этот полдень?

Ряд букв, в борозды которых уже заползли тени гаснущего дня, выделялся четче других. Я задрал голову и отступил на шаг. Первыми шли символы четырех неизвестных языков, а после…

* * *

ЧАРЛЬЗ ФОСТЕР НИЛЬСЕН ЗЕМЛЯ AD[13] 2217.

Скажите, Квайн, где бы вы хотели быть, когда наступит конец света?

За семь лет, минувших с тех пор, как Таллис задал мне этот вопрос, я вспоминал его столько раз, что и не счесть. Почему-то именно он виделся мне ключом ко всем тайнам Мюрака, к значимости этой планеты для жителей Земли. Что ж, по мне, удовлетворительный ответ содержит приемлемое утверждение собственных убеждений, и он же – вполне разумное погашение единственного морального долга, в коем мы находимся перед собой и Вселенной.

Не в том суть, что конец света близок, а в том, что «свет» этот умирал и возрождался тысячекратно. И вопрос стоит так: как нам быть в этом круговороте смертей и рождений?

Четыре звездных народа, построивших мегалиты, прибыли на Мюрак. В чем именно кроется смысл их ожидания, мне неведомо. Может, как и мы, они рассчитывают на некое второе пришествие, первый проблеск поля идеации? Если вспомнить, что Таллис полагал два миллиона лет сроком появления жизни на Мюраке, то, возможно, именно здесь зародится новый цикл, и мы станем первыми зрителями грандиозной космической оперы, пятью свидетелями появления на свет суперцивилизации, которой предписано превзойти нас во всех начинаниях.

В том, что здесь есть другие существа, невидимые и необъяснимые, я не сомневаюсь. Не говоря уже о том, что сам я не смог бы пережить мюракский полдень, я, безусловно, не извлекал тело Мейера из бассейна и не представлял все так, будто он умер от поражения током в обсерватории. А воображение мое столь слабо, что я просто не в состоянии выдумать концепцию смены космических циклов, о которой узнал.

Похоже, лжегеологи – кем бы они на самом деле ни были, странствующими в космосе религиозными фанатиками? – случайно нашли Угодья Ожидания, разгадали значение мегалитов и