Читать книгу - "Дочь врага - Мелисса Поутт"

экстракта на месяц. Вероятно, пение, возможность учиться музыке и наслаждаться ей – еще одна роскошь, доступная только в безопасности за электрической оградой.

Песня заканчивается, и я слышу глубокий голос Вадора, таинственным образом усиленный, когда он обращается к толпе. Энола тайком проскальзывает в дверь и садится рядом, и я вздрагиваю от ее появления.

– Он уже начал?

– Только что.

– Вы не обязаны тут со мной сидеть, – говорю я. – Могу и одна.

Она крутит носом.

– Именно здесь я и хочу быть.

Я в этом сомневаюсь, но продолжаю слушать.

– Тридцать семь лет назад я знал про Фаррона Бэнкса только то, что он был академиком, который читал слишком много книжек, сидя под солнцем на жаре. – Глубокий голос Вадора проникает сквозь стены. – Я знал это не потому, что мы были друзьями: мы просто были соседями. По-настоящему я впервые пообщался с Фарроном в день, когда упали бомбы. Хотя мы находились за много миль от первых взрывов, наши окна разбились, а стены содрогнулись и пошли трещинами. Мы с Энолой поняли, что надо бежать. Но когда сдавали задом с подъездной дорожки, по капоту нашей машины ударили чьи-то ладони. Я поднял глаза, и мы с Фарроном встретились взглядами. «Садись», – сказал я. И он сел к нам.

В толпе поднимается и стихает гул. Я сижу как вкопанная.

– Так и началось наше путешествие через то, что мы считали несомненным концом всего сущего, – продолжает Вадор. – Мы втроем ехали, пока могли ехать. Шли, пока могли идти. Спали и ели где только можно, пока даже это не стало невозможным. Мы почти потеряли надежду, когда поняли, что наши враги – мы до сих пор не знаем какие – разорили нас самым катастрофическим образом. Наши города были уничтожены, земля и вода отравлены их бомбами, повсюду царило насилие.

По нашим оценкам, в первый год в Республике погибло девяносто процентов населения, и пусть мы не можем этого доказать, с уверенностью заявляем, что мы не должны были выжить. В конце концов, я был всего лишь учителем. И не обладал навыками выживания в этом новом мире.

Но Фаррон, человек, который верил, что Создатель замыслил для нас не смерть, увидел однажды сон. Ему приснился город под названием Кингсленд. Там, где с одной стороны стояли горы, а с другой текла чистая река, и нам нужно было только идти на северо-запад. И мы пошли. Сражались за свою жизнь и голодали. Мы подбирали кого-то из вас по пути, а еще похоронили слишком многих. Но если бы не вера Фаррона в этот сон, я уверен: ни один человек в этом здании не смог бы наслаждаться жизнью так, как мы сегодня.

Мои руки впиваются в край сиденья.

– Мы нашли Кингсленд именно таким, каким Фаррон видел его во сне: нетронутым и незагрязненным бомбами. Безлюдным. Но прибытие было лишь началом этой новой главы. Пусть он никогда не брал в руки оружие, именно Фаррон отражал постоянные вторжения, организовав бывших солдат для защиты границы. Фаррон ни разу не посадил в землю семя, но он направлял фермеров и внедрял их знания в наше сельское хозяйство. Это дало нам торговлю как на импорт, так и на экспорт, для нужд нашего сообщества. Благодаря ему жизненно важным профессиям учат наставники, чтобы мы никогда не потеряли столь значимую науку. Видите ли, Фаррон стал великим лидером не потому, что умел делать все, а потому, что умел организовать знающих людей.

Великим лидером.

В моих мыслях вспыхивают образы. Тело Фаррона. Как он лежит животом вниз на крупе коня. Как пытается дышать. Как умирает у меня под руками.

– Обретение невредимого города в точности с предсказанием оказалось не единственным чудом. Шестнадцать семей-основателей, включая нас с Энолой, начали испытывать нечто… интересное. – По толпе прошел тихий гул смеха. – Мы стали называть это связью, а что это такое – награда Создателя за веру тем, кто пустился в невозможное путешествие, или, как многие из вас считают, изменения в нашей биологии под влиянием радиации… тут я не буду спорить. Неважно, как родилась эта связь: наши семьи обрели единство, и число наше стало расти и множиться.

Но связь не лишала людей их мнения. Фаррон сталкивался с постоянной критикой из-за того, что сделал наше сообщество взаимосвязанным. Люди должны были делиться едой, домами и богатствами. Мы должны были полагаться друг на друга, как родные. Возможно, самым спорным был подход Фаррона к нашей безопасности. Он настаивал на том, чтобы наших солдат хорошо обучали, но запрещал убивать и грабить без нужды, как делают наши враги.

У меня дергается спина. Ложь.

– А еще мы не должны были жить местью. Это была радикальная стратегия после того, что выпало на нашу долю вслед за взрывами. Однако этот подход себя оправдал.

В толпе поднимается ропот, и я вскакиваю на ноги, не в силах больше выносить, как из Фаррона делают человека. Прикрывают его порочность. Его преступления. О чем говорит Вадор? Что наши солдаты ошибались, предпочитая покончить с собой, нежели попасть в плен? Что мы бредим, считая, что кланам нужно объединиться или нас вырежут? Это все какая-то бессмыслица. Если не Кингсленд, то кто в ответе за наших искалеченных и убитых соклановцев и животных?

Бродяги. Так сказал Тристан. Жестокие воры, скитающиеся между нашими землями. Возможно ли это?

Я зажмуриваюсь. Нет, не давай им исказить то, что знаешь. Все то, что ты испытала. Фаррон был злодеем.

Ведь правда?

«Он упал на землю и остался лежать, будто ждал, что я подам ему руку и помогу подняться». Слова Лиама той ночью, когда погиб Фаррон, стучатся в мой разум, как маленькие градины, порождая трещины в том, что я считала правдой.

Голос Вадора окрашивается пасмурной ноткой.

– И Тристан, ты был самой большой радостью Фаррона.

Меня слегка отпускает при упоминании о потере Тристана. Кем бы ни был Фаррон, он все еще был его отцом. Человеком. И те, кого он любил, имеют право его оплакивать.

– Ты много трудился, чтобы стать почетным членом элитной гвардии, – говорит Вадор. – И твой отец хорошо тебя учил, чтобы ты следовал по его пути как наш лидер. Если у нас нет Фаррона, то хорошо, что ты можешь продолжить его дело.

Вадор приглашает пастыря Норин выступить следующей, и, к моему раздражению, она лишь перефразирует сказанное Вадором. Еще больше соли на рану. Я отрешаюсь от ее голоса ради сохранности собственного разума. Вместо того чтобы слушать, я размышляю о том, как женщина смогла занять