Читать книгу - "Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев"

деятелей науки. — Секции по пересадке кожи и сосудов описаны, ими самими в клиниках и госпиталях опробованы. Готовы приступить к преподавательской работе хоть сейчас!

— Хоть сейчас — тоже не надо, — сбил ажиотаж Игнатов. — Школе ещё никак не меньше пяти дней нужно. Плотник твой — золотой мужик, но въедливый, как не знаю кто. Коллеги из планового говорят — лично принимает всё, каждый гвоздь пересчитан у него.

— Ну так народное же добро, — развёл я руками. — Вариант «всё вокруг колхозное — всё вокруг моё» они правильно понимают, что Ненашев, что остальные. Не в том смысле, что взял из амбара и домой отнёс, а в том, что, приди нужда, и из дому последний гвоздь для дела отдадут.

— Да уж, свезло тебе с командой, — согласился «секретарь». — Химики диву даются: Юрий Серафимович запросил приборы и инструментарий, каких не на каждом заводе сыщешь, что-то и вовсе по его чертежам пришлось с заготовок, с нуля делать. И ведь работают придумки!

— Ну так это ж физика, химия и математика, науки точные, — улыбнулся я.

Зайцев приходил вчера и взахлёб радовался тому, что на заводе смогли сделать бутыль с навинчивающейся пробкой, снабжённой носиком, а он нашёл способ нагнетать в сосуд воздух. Да, баллончики с лидокаином оказались тоже вполне себе советскими: два литра ёмкостью, почти под пять кило весу, но вечные и неубиваемые. А то, что спрея в них помещалось сразу много — так для госпиталя это только в плюс. Да, в этом времени ещё не наступила пагубная мода на одноразовые вещи, и это тоже радовало.

— В общем, идут дела, Ваня, идут. А ты лежи. По бытовым моментам жалоб нет?

— Ни единой, Василий Петрович, всё просто чудесно, тьфу-тьфу-тьфу, — постучал я по столу. Не удивившись тому, что он, загадочный «секретарь» и порученец, мой жест повторил.

Как раз три дня назад этот разговор и случился.

— Вань, Чарные зайдут вечером, ты не против? — спросила Оксана, убирая тарелки.

— С чего бы? — удивился я. — Только «за»! Как они?

— Как у Христа за пазухой, как и мы, — слышно было, что она улыбалась. — Тёзка твой растёт на глазах, Лида тоже отъедается после поезда. Там-то кормили не так, как у мамы Зины.

— Это уж точно. Так, как у неё, нигде не кормят.

— Коля между госпиталем, школой и приёмным отделением мечется, ему Саша машину даже отдал в пользование, с шофёром!

— Ну? Вот тебе и санитарный казак, — усмехнулся я. — Механизированный кавалерист он теперь, выходит?

— А то! Почти что бронетанковый, особого назначения!

— Вот лёд сойдёт, пойдут пароходы и баржи, сладим на пристани приёмное отделение — он тогда вообще будет железнодорожный краснофлотец-танкист-казак-санитар! — рассмеялся я.

— Ага! И книжка красноармейца у него будет с фотоальбом размером, чтоб всю должность разом уместить, — она развернулась от мойки, разведя ладони, показывая, какого размера должно было быть Колино удостоверение.

Румяная, улыбающаяся, со смеющимися серыми радугами глаз. Вытиравшая мокрые руки вафельным полотенцем. В простом ситцевом домашнем халатике.

Я не выдержал, поднялся, опершись на стол, подошёл и обнял её, прижимая к груди. А она, моя радость, обняла меня. Если ради того, чтобы испытать такое счастье, нужно было получить ещё одну пулю в грудь — я согласен.

За столом сидели с Колей и Сашей Царёвым, Зиной и Зайцевым, который прибежал неожиданно, но снова с хорошими новостями. Лида с маленьким ушли к себе. Здесь, как и в Тамбове, мы теперь жили на одной лестничной клетке, дверь в дверь.

— И не надоело ещё отъедаться-то на казённых харчах? — поддела меня Плетнёва. — Сколь тебе ещё осталось тунеядствовать?

— Два дня ещё, Зин, — ответил я, отпив чаю.

На этот раз принесённое ею варенье было из еловых шишек, вываренных каким-то образом в сиропе так, что они просто таяли во рту. С таким чудом чай даже из сушёной моркови «заходил» вполне себе хорошо. А мочёные яблоки, которые она доставила в настоящей липовой кадушке, пахли так, что сидевший рядом химик постоянно сглатывал набегавшую слюну.

— Давно пора, а то ишь, взял моду симулировать! — глаза её смеялись, и, наверное, только из-за этого Окся промолчала.

Хотя, не только из-за этого.

— Я открою! — подскочил Коля, когда в дверь постучали. Мы с женой переглянулись, и я кивнул. Других гостей мы не ждали.

— Вань! Тут к тебе, — с удивлением проговорил Чарный из прихожей.

— Ну так пускай, чего держишь в дверях гостей-то? — крикнул я.

— А тут один только всего гость-то, — Коля пропустил вперёд парня лет двадцати пяти, с петлицами капитана Военно-воздушных сил.

— Здравствуйте, доктор! Узнаёте меня? — он улыбался широко и открыто.

— Прости, браток, не признаю никак, — развёл я руками.

Да, каждый из них запоминает врача на всю жизнь. Мы же чаще запоминаем тех, кого потеряли.

— Горелов моя фамилия, Вадим Горелов! Тамбов, октябрь, помните? — он не оставлял надежды, и память выдала нужный ответ.

«ПС-84», расстрелянный над территорией врага, пятьдесят две пробоины в фюзеляже, пять «двухсотых» из двадцати на борту, считая экипаж. Из которого выжил один он, посадив полыхавшую факелом машину невозможным чудом.

— Ты, вроде, старшим лейтенантом был, Вадик? Капитана дали? Поздравляю! — поднялся я навстречу.

— Сильно не обнимайся, ранен он, — негромко предупредил улыбавшегося лётчика Коля. И объятия вышли, как с хрустальной вазой.

— А как же вас тут-то, а?.. Вы же при госпитале, в тылу, не на фронте… — растерянно спросил он.

— А нынче-то, браток, война кругом, по всем фронтам, — уверенно заявила Плетнёва. — Садись давай, места ещё маленько есть. Голодный, поди?

— Не откажусь, — Горелов сел рядом. — Только ещё пару мест надо бы. Есть табуретки?

— А ты кого там так обогнал-то? — предчувствие будто перехватило голос Зины.

— Так я же теперь в экипаже с самим майором Мухиным! — гордо заявил он.

— Эва как… А ведь тоже капитаном улетал, — пряча улыбку, проговорила Оксана.

— Теперь майор. Они вот-вот подойдут, их в комендатуре задержали, метрику выписывали, — стал объяснять Вадим, но прервался.

Потому что в дверь затарабанили так, что чуть стёкла не задрожали. А вот Зинаида Ивановна вздрогнула отчётливо.

— Открыто, проходите! — крикнул