Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

нельзя полностью подчинить ни имперской, ни орденской, ни папской логике.

Вондрачек сегодня в Рогозне был передо мной как «bohemicus cum honore suo». Он не перешёл на нашу сторону. Он не дезертировал из австрийской армии. Он остался в рамках своей присяги, своего слова, своего мундира — и при этом отдал мне как учителю-коллеге-собеседнику ту часть своей внутренней позиции, которая у него в публичной речи была замкнутой. Это — в точности та форма признания чужой чести, которую орденская хроника 1370-х отмечала у чешских рыцарей четырнадцатого века. Пятьсот сорок с лишним лет разницы — и та же самая формула.

Я записал в тетрадь коротко: «7 декабря 1914 года. Чех Вондрачек в Рогозне. Вход через Золотую буллу 1356. Получил не данные, а политическую позицию. „Bohemicus cum honore suo“. Крылов доволен. Вяземский, по-моему, тоже».

Закрыл тетрадь. Положил обратно под тюфяк.

Завтра утром рота, обход, ежедневный визит к Ржевскому и к Ковальчуку, доклад Добрынину по телефону о вчерашней встрече, если полковник запросит; послезавтра первый выход Ковальчука из лазарета в ротную на десять минут, проверка Ляшко.

Десятого декабря Ковальчук вернётся в строй. Я в этот день уйду обратно в младшие офицеры, в связные у Ржевского. Рота опять станет его. Моя «неделя» кончится.

Но — у меня сегодня в Рогозне образовалась вторая линия работы, которая моей «неделей» не покрывается и которая уйдёт за пределы роты в дивизию. Крылов об этом позаботится. Вяземский, видимо, тоже — не в Петроград, как в октябре, а в Крылова, в дивизию.

Это — моё второе декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года. И это — мой второй день после Георгиевского представления.

Я засыпал в своей землянке при огоньке буржуйки, с Фёдором Тихоновичем за перегородкой, у которого чётки ровно шли в его сонных пальцах. Снег за стенкой падал тихо, крупно, по-зимнему.

Завтра — восьмое декабря. Завтра — рота. Завтра — Ржевский в лазарете, Ковальчук в лазарете, Лиза Чернова, возможно, там же, если она сегодня пришла на смену.

Глава 8

Полковой лазарет. 8–9 декабря 1914 года.

Восьмого декабря утром я в своей землянке проснулся в семь, медленнее, чем накануне. Рогозно у меня в голове ещё стояло как живая картинка — Вондрачек с тёмной бородкой, Крылов у стены, Вяземский за рулём двуколки. Но день впереди был обыкновенный: рота, обходы, телефон, лазарет.

Я к Ржевскому пошёл сразу после построения, в восемь. Утренний доклад от Бугрова по полосе принял быстро: за ночь у Иванькова на правом стыке тихо, у Васильева в центре тихо, у нас по полку тоже. Австрияки за вторую неделю ноября так и стояли в своём тылу, не двигаясь. По данным дивизионной авиа-разведки, переданным Крыловым через Леонтьева в шесть пятьдесят, у них в квадрате сорок четыре оставались только разведывательные посты, основные пехотные колонны были отведены ещё на десять-пятнадцать вёрст в глубину.

В лазарет к Ржевскому я зашёл в восемь сорок. Он уже сидел в своей койке, ел жидкую кашу с ложки, левая рука всё ещё на перевязи, но уже подвижная. Лицо за два дня посветлело.

— Мезенцев. Доброе утро.

— Ваше высокоблагородие.

— Ляшко мне вчера к вечеру разрешил сидеть по полчаса в день. Через два дня обещает по часу. Я тут лежу, как принц королевский, читаю старый роман, который мне Ляшко из своей походной библиотеки выделил. Не очень увлекаюсь, по чести, — Загоскин, «Юрий Милославский», я его в гимназии читал, ничего нового.

— Иногда полезно перечитать.

— Полезно, особенно когда деваться некуда. Доклад — кратко.

Я доложил: ночь тихая, австрияки за второй линией, Вондрачек в Рогозне, Крылов доволен, договорились на пятнадцатое декабря на следующую встречу. Вяземский вёл себя по-новому, об этом я уже Ржевскому накануне коротко передавал. Ковальчук вчера в коридоре прошёл двенадцать шагов с палочкой, Ляшко доволен.

— Хорошо. Мезенцев, у меня к вам сегодня одно поручение.

— Слушаю.

— Сходите к Ляшко. Он мне утром сообщил, что у него в лазарете сегодня сменная сестра милосердия, новая для нашего расположения, из Бессарабского санитарного отряда — её к нам прикомандировали временно, на подмену основной нашей сестре, которая в отпуске на десять дней. Эту новую — фамилию я её сейчас не помню — нужно ввести в курс наших дел: кто из раненых наш, кто из соседнего полка, у кого какие особенности. Я сам с ней говорить не могу, у меня ещё лежачий режим. Сходите вы, познакомьтесь, расскажите.

— Сделаю, ваше высокоблагородие.

— И заодно посмотрите. Если она опытная — у Ляшко станет легче, у нас в полку основная сестра к концу года уже на ногах не держалась. Если неопытная — мне это нужно знать, чтобы Добрынину сообщить.

— Понял.

Я зашёл к Ковальчуку через стенку. Он сидел в койке, ноги под одеялом, рядом — палочка, к которой он за вчерашний день привык.

— Серёга.

— Кирюха. Как нога?

— Утром Ляшко перевязку сменил, рана сухая, не воспалилась. К вечеру я думаю выйти в коридор и пройти полный круг, шагов сорок. Завтра, по плану Ляшко, — десять минут в ротной у тебя на чай. Послезавтра — по полосе с тобой пройдём.

— Жду.

— Серёга. Ты вчера в Рогозне — что Крылов? Что чех?

Я коротко рассказал. Про Вондрачека, про Золотую буллу, про прогноз Крылова о массовом переходе чешских частей весной. Ковальчук слушал внимательно.

— Серёга, это серьёзная вещь. Если чешские части начнут к нам сдаваться целыми ротами — это поменяет всё. У нас в полку появится возможность принимать пленных, которые не хотят воевать дальше. Это другая работа, чем мы делали с Майером. Ты на своё место в этой работе ляжешь так, как лёг на работу с Майером.

— Я Добрынину после возвращения тебя в роту собирался об этом отдельно поговорить.

— Правильно. После моего возвращения у тебя будет время. Я как ротный с твоей разгрузкой по ротным мелочам справлюсь. Ты этой второй линией займёшься.

— Кирюха.

— Что?

— Спасибо тебе.

— За что, Серёга?

— За то, что ты меня в эту неделю не дёргал. Я знаю, что у тебя по бедру ныло сильнее, чем ты показывал. Ты держался, чтобы я ротничал спокойно.

— Ты у меня ротничал нормально. Я доволен.

Я встал, попрощался. Он мне коротко руку пожал.

К Ляшко в санитарный блиндаж я зашёл в половине десятого. Он сидел