Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

— Передам.

— Ваш Прокопенко. У него к завтрашнему утру может пойти осложнение по лёгким, я в этом не уверена, но возможно. Если пойдёт — это уже не моя компетенция, это к Ляшко с морфием и полным режимом. Я вам это говорю, чтобы у роты по нему в случае необходимости сразу был резервный вариант на его место. Иванькову передайте.

— Передам.

— Это всё по делу. У вас есть к этому списку дополнения?

— Нет.

— Хорошо.

Она выдержала секунду.

Я подождал. Лиза смотрела не на меня, а на дальнее окошко в коридоре. Серый декабрьский свет лежал у неё на щеке косой полосой.

— Прапорщик. Теперь вне делового формата, если вы не против, у меня к вам один вопрос.

— Слушаю, Елизавета Андреевна.

— Я вас в октябре в этом же лазарете один раз видела. Вы тогда заходили к рядовому Кротову-младшему. Я при докторе Ляшко присутствовала, когда вы уходили. Я тогда у Ляшко после спросила, кто этот молодой прапорщик, и Ляшко мне ответил: «Мезенцев, четвёртая рота, после контузии ещё не оправился, но уже в строю». Я тогда вас запомнила, потому что у вас в лице было одно выражение, которое у выписанных из лазарета бывает, но редко. У вас в лице было такое, как будто вы только что вернулись не из лазарета, а из какого-то другого места.

— Какого места?

— Я не знаю. Я тогда подумала: возможно, после контузии у некоторых людей что-то меняется в восприятии и потом постепенно возвращается к норме. Я с такими случаями встречалась — мой брат в детстве однажды ушибся головой, и у него потом пару месяцев было такое же выражение, потом сошло.

— Брат у вас есть?

— Был. — Она это произнесла ровно, без надлома, но с короткой задержкой. — Он на Северо-Западном фронте, прапорщик, как и вы. От него последнее письмо у меня в начале сентября. С тех пор молчит. Я надеюсь, что он жив. Я не знаю.

Я молчал, не зная, что ответить. Лиза не ждала от меня формулы соболезнования.

— Прапорщик. Я к вам в лазарет в октябре эту ваше «как будто из другого места» отметила, потом за эти два месяца, пока я работала в Бессарабской дивизии, я к вашему случаю пару раз мысленно возвращалась. Я Ляшко при наших коротких встречах в дивизии раз спрашивала: «Как там у вас Мезенцев?» Он мне всё время отвечал: «Жив, в строю, работает». Один раз он мне обронил: «У вашего Мезенцева, между прочим, к ноябрю это выражение почти исчезло. Он стал работать ровнее, чем в октябре». Я тогда подумала: значит, у него восстановилось. Хорошо.

— Восстановилось, Елизавета Андреевна. По крайней мере, я так это сам у себя ощущаю.

— Я сегодня вижу вас в третий раз — в октябре, тогда мельком в дивизии в начале ноября, и сегодня. У вас в лице ровность, которой в октябре не было. У вас плечо в перевязи, у вас в полку Георгий впереди, у вас исполнение обязанностей ротного на эту неделю. У вас, видимо, за два месяца сложилось то, чего у выписанного из лазарета прапорщика после контузии в октябре не было.

— Сложилось.

Она снова замолчала. Я тоже.

— Прапорщик. Доктор Ляшко мне по нашей с ним прошлой встрече в дивизии говорил одну вещь, которую я не разглашала никому, в том числе с вами не говорила бы, если бы у меня сегодня к вам не было прямого рабочего контакта. Сейчас, когда у меня к вам есть рабочий контакт, я её скажу.

— Слушаю.

— Ляшко осенью этого года, по своему медицинскому опыту работы с контужеными, говорил мне — мы тогда обсуждали вашу группу выписанных из октября — что у людей после серьёзной контузии бывает два типа возвращения. Первый: человек к своему прежнему «я» возвращается через полгода-год. Полное возвращение. Второй: человек к прежнему «я» вообще не возвращается. Он меняется. У него после контузии формируется новое «я», которое со старым «я» имеет большое сходство по биографии, но другую внутреннюю организацию. Он живёт этим новым «я» дальше. Окружающие через год перестают замечать разницу.

Она помолчала ещё секунду.

— У Ляшко, Прапорщик, по вашему случаю — в ноябре — было предположение, что вы относитесь ко второму типу. Не к первому. Я с тех пор это его предположение у себя в голове держу. Сегодня, увидев вас в третий раз — я уже почти уверена. Скажите мне: у меня правильное наблюдение или нет?

Я посмотрел на неё. Она ждала ответа спокойно, без давления, просто внимательно. Серый декабрьский свет шёл по её щеке, по белой косынке, по складке у уголка губ. Передо мной была не любопытная барышня — сестра милосердия двадцати четырёх лет, у которой брат пропал на Северо-Западном фронте, и которая за два месяца на Бессарабской дивизии видела достаточно, чтобы понимать, о чём она спрашивает.

Я в эту секунду внутренне просчитал три варианта ответа.

Первый: солгать, сказать «нет, у вас неправильное наблюдение, я после контузии вернулся к себе прежнему». Это был бы вариант, при котором Лиза бы меня вежливо приняла в качестве корректного ответа, ушла бы в свой бокс, и наш разговор бы закрылся. У Ляшко бы её предположение не подтвердилось, у Ляшко бы в его медицинской картотеке остался открытый вопрос, который через пару месяцев он бы сам с моей помощью или без — закрыл естественным путём, видя, как я работаю. Этот вариант для меня в краткой перспективе был самым удобным.

Второй: дать ей ту полу-правду, которую я двадцать седьмого ноября дал Ржевскому, через формулу «два слоя памяти». Это был бы вариант, при котором я Лизе уделил то же доверие, что Ржевскому. В её случае это означало бы, что у меня в полку появляется второй человек, который знает мою «полу-правду». Лиза, в отличие от Ржевского, не мой непосредственный командир и не мой ровесник по чину. Она — медицинский работник, и для неё «слои памяти» — это не философская формула, а возможный диагноз. Если я ей это скажу, она у Ляшко об этом, может быть, спросит — и Ляшко придётся либо подтвердить, либо опровергнуть, и в любом случае это пойдёт у него в его картотеку, и через год где-нибудь в медицинском отчёте может всплыть фраза «прапорщик Мезенцев