Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

— Иван Петрович, — Вяземский, — я поясню: Мезенцев сегодня входит через Золотую буллу Карла IV. Это его вчера вечером в ротной не было ещё в плане, это он с дороги сам сложил. Я Вас прошу дать ему минут пятнадцать на эту точку входа, прежде чем пробовать что-то ещё.

— Пятнадцать минут ваши, прапорщик. У нас с чехом сегодня — не регламент, мы впервые пробуем такой подход, и у нас есть столько времени, сколько сами возьмём.

Я сел за стол. Положил планшет рядом. Серебряная коробочка в планшете у меня была, но я её не доставал: она сегодня была скорее моим внутренним якорем, чем рабочим предметом.

В десять ноль пять в комнату ввели Вондрачека. За ним, у двери, встал санитар из местной охраны, русский унтер, в белой повязке на рукаве.

Вондрачек — невысокий, худой, с аккуратно подстриженной тёмной бородкой, в сероватом австрийском мундире без эмблем, с коротким, внимательным взглядом. Ему на вид было около тридцати; выглядел он старше своих двадцати девяти, возможно, из-за трёх недель плена. Правая рука в лёгкой повязке у кисти. Лицо сухое, губы плотные. Глаза — тёмно-серые, с той ровностью, которую я у Майера в октябре не видел: Майер был на эмоциях, Вондрачек — на контроле.

Он поклонился Крылову сдержанно, с подчёркнутой военной корректностью. Мне — коротко, не поклоном, а кивком. Сел напротив меня.

Крылов произнёс по-немецки:

— Herr Oberleutnant, heute Morgen ist bei uns ein junger russischer Offizier, der aus wissenschaftlichen Gründen mit Ihnen sprechen möchte. Dies ist keine Vernehmung. Sie können jederzeit das Gespräch beenden.

Вондрачек слегка наклонил голову, показав, что понял. Не ответил.

Крылов с Вяземским сели к стене. Я остался один на один с чехом.

Я заговорил тихо, по-немецки, без спешки.

— Herr Oberleutnant Vondráček. Mein Name ist Mesenzew, Fähnrich des hundertneunundzwanzigsten Bessarabischen Infanterieregiments. Ich bin heute auf Einladung des Hauptmanns Krylov nach Rogozno gekommen, weil ich vor der Mobilisierung an der juristischen Fakultät der Moskauer Universität studiert habe. Mein Interessensgebiet ist die Rechtsgeschichte des mittelalterlichen Reiches.

Вондрачек посмотрел на меня впервые внимательно. Не ответил, но перестал смотреть мимо меня, как он, видимо, делал с Крыловым.

Я продолжил.

— Ich weiß, dass Sie aus Brno stammen und an einem Gymnasium unterrichtet haben. Ich würde mich sehr für Ihre Meinung als tschechischer Lehrer zu einem bestimmten Dokument interessieren, das in meiner Semesterarbeit im dritten Studienjahr eine Rolle spielte. Es handelt sich um die Goldene Bulle Karls des Vierten, erlassen in Nürnberg und Metz im Jahre dreizehnhundertsechsundfünfzig.

Когда я произнёс «Goldene Bulle» и назвал дату, у Вондрачека по лицу прошло короткое движение. Не улыбка, не кивок — лёгкая вертикальная подвижка бровей, какая бывает у человека, у которого к общему полю разговора вдруг прикоснулись чужим, но знающим голосом.

— Sie interessieren sich für die Goldene Bulle, Herr Fähnrich?

Это была его первая фраза в мою сторону. Я её у него в голове как бы снял со стенки, на которой она три недели висела невысказанная.

— Insbesondere für die Rolle des böhmischen Königs im Kurkollegium und für das rechtliche Verhältnis zwischen der böhmischen Krone und der kaiserlichen Kanzlei. Ich habe in meiner Arbeit die These vertreten, dass die Bulle die böhmische Position eher durch rechtliche Sonderbehandlung als durch reine Machtverteilung festigte.

Вондрачек — я это увидел ясно — в этот момент включился. У него за глазами заработала мышца, которая у профессионального преподавателя включается, когда он понимает, что собеседник не задаёт вопрос из вежливости, а владеет предметом и ждёт ответа по существу.

— Ihre These ist, verzeihen Sie, Herr Fähnrich, in der tschechischen Historiographie nicht neu. Sie wurde bereits von Palacký in der Mitte des neunzehnten Jahrhunderts vertreten und von Tomek ausgebaut. Die tschechische Schule sieht die Bulle traditionell als Dokument der rechtlichen Verselbständigung Böhmens im Reich, nicht als einfache Hierarchisierung.

— Das wusste ich, — я мягко. — Aber in meiner Arbeit habe ich versucht, diese tschechische Lesart mit der Perspektive der deutschen Rechtsgeschichtler zu vergleichen. Die deutsche Schule — von Waitz bis Zeumer — interpretiert die Bulle eher formal, als Verfassungsakt des Reiches insgesamt, ohne die böhmische Sonderstellung besonders hervorzuheben. Ich fand den Kontrast interessant.

— Waitz und Zeumer, — Вондрачек чуть приподнял подбородок, — sind die Standardreferenzen. Aber Sie kennen wohl auch Lindner?

— Oberflächlich. Ich habe Lindner auf der Liste, aber nicht durchgelesen.

— Lindner ist wichtig, Herr Fähnrich. Ohne Lindner verstehen Sie das deutsche Argument nicht vollständig. Ich empfehle ihn, wenn Sie nach dem Krieg zu Ihrer Dissertation zurückkehren.

Я мысленно отметил: Вондрачек в первую же минуту дал мне библиографический совет. Это — показатель, что он у себя в голове перевёл меня из категории «русский допрашивающий» в категорию «молодой коллега, который может быть мне интересен». Это — гигантский шаг за три недели его молчания у Крылова.

— Werde ich tun, — я ровно. — Aber wenn ich ehrlich bin, interessiert mich heute nicht so sehr die akademische Polemik als vielmehr die Frage, wie ein tschechischer Gymnasialpädagoge im Jahr neunzehnhundertvierzehn die Bulle seinen Schülern erklärt. Das ist eine andere Art von Interesse.

Вондрачек — я это видел отчётливо — на этой фразе задержался. Он посмотрел мимо меня, на стену у двери, где стоял санитар, потом обратно на меня. У него в лице возникла та тонкая перемена, которую я у Майера в ноябре не видел никогда — Майер всегда был открыт наружу, а Вондрачек сейчас открывался внутрь, как человек, который решает, стоит ли пустить незнакомца в собственную профессиональную кухню.

Он решил пустить.

— In neunzehnhundertvierzehn, Herr Fähnrich, erkläre ich meinen Schülern die Bulle als Dokument, mit dem der böhmische König vor fünfhundertachtundfünfzig Jahren die Position Böhmens im Reich rechtlich so befestigte, dass sie bis zur Gegenwart nicht ausradiert werden konnte. Ich erkläre ihnen, dass die Habsburger — seit fünfzehnhundertsechsundzwanzig auf dem böhmischen Thron — niemals vollständig das leisten konnten, was Karl der Vierte in einem einzigen juristischen Akt erreicht hatte: Böhmen als eigene Rechtspersönlichkeit im europäischen Raum zu definieren. Ich erkläre ihnen, dass die tschechische Sprache in dieser Rechtspersönlichkeit enthalten ist, auch wenn sie in der Bulle selbst nicht namentlich erscheint. Ich erkläre ihnen, dass das, was