Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

Третий: спокойные исполнители, у которых нет ни внутренней пустоты, ни внутреннего страха, но и нет ничего сверх. Они в роте делают свою работу, в лазарете проявляют корректную вежливость, в санитарной службе ни о чём не спрашивают. Их в Бессарабском отряде было меньшинство, человек семь-восемь из сорока. Лиза их уважала. С ними у неё было ровное профессиональное общение, без второго слоя.

Четвёртый, очень редкий: те, у кого внутри есть собственный второй слой, который они не показывают, но который у них работает как второй движитель. Таких она за два месяца встретила двух: первого — поручика Мильковского из 130-го пехотного, который через две недели после её встречи погиб в разведке (по сведениям Ляшко); второго — сегодня, прапорщика Мезенцева.

Мильковский был старше — двадцать восемь лет, кадровый, из Виленского училища. У него «второй слой» был в мрачно-философском настроении: он Лизе при их единственной встрече коротко обмолвился, что в эту войну у него нет иллюзий, и что он в неё пошёл «с холодной головой, как человек идёт в работу, которой нельзя избежать». Лиза его запомнила, потому что это у Мильковского не звучало надменно — звучало как прозрачное самоописание.

Мезенцев другой. Ему двадцать три. У него «второй слой» — не философский, а биографический. Лиза не могла этого точно сформулировать, но у неё на минут двадцать с ним сложилось ощущение, что у Мезенцева внутри живёт не один человек, а два — и оба разговаривают с ней одновременно, через одно лицо, через один голос. Один — корректный, образованный, осторожный. Второй — старше, тяжелее, с собственным внутренним багажом, который к двадцати трём годам в обыкновенной биографии прапорщика из юрфака никак не должен был накопиться.

Ляшко, она помнила, в ноябре ей в дивизии короткой фразой обронил: «у вашего Мезенцева, между прочим, к ноябрю это выражение почти исчезло». Лиза тогда поняла фразу буквально: у человека лицо стало ровнее. Сейчас, посидев с ним в коридоре, она поняла фразу иначе: у Мезенцева не исчезло выражение, у Мезенцева второй слой стал лучше скрыт. Он научился держать оба голоса в одной речи, и со стороны это теперь читалось как «ровность». Но при близком разговоре, как сегодня, она этот второй слой опять прочитала.

Прочитав, она его не разоблачила. Она задала вопрос так, чтобы Мезенцев мог ответить ей на любом уровне доверия. Он выбрал средний — «я с этой неясностью живу как с фоном». Этого ей было достаточно. Она его сегодня не пыталась развернуть глубже. У неё на это, во-первых, не было права, во-вторых, не было сил.

У неё была своя усталость. У неё на Северо-Западном фронте брат, о котором она с сентября ничего не знает. У неё в Бессарабском отряде каждый день руки в крови. У неё в её собственном сердце двадцати четырёх лет — большая, не рассосавшаяся, не осознанная до конца, но устойчивая боль, которая в декабре четырнадцатого года ещё не превратилась ни во что определённое, но уже собственное.

С Мезенцевым у неё сегодня случилось то, чего у неё с другими младшими офицерами не случалось: она сама, по своей воле, предложила ему «пятиминутную разгрузку». Этой формулировки она в санитарной службе ни разу никому не предлагала. Это у неё сегодня вышло наружу, потому что у неё в Мезенцеве был — как ей у себя в голове формулировалось — «не пациент, не сослуживец, не пациент-сослуживец, а кто-то ещё».

Что именно «ещё» — она пока не определяла. Это у неё в коридоре, по пути в третий бокс к Прокопенко, лежало одной несформулированной мыслью, которую она оставляла на потом.

Она вошла к Прокопенко. Села на табурет. Посчитала ему пульс. Тридцать восемь и пять. Прокопенко надо было держать в покое до вечера и наблюдать каждые два часа. Это была её работа. Она её делала.

К Ржевскому я зашёл через десять минут после того, как мы с Лизой расстались. Он у себя в боксе уже сидел в подушках выше, чем утром, — Ляшко зашёл и поднял его на полминуты, проверил повязку.

— Мезенцев. Сестра?

— Опытная, ваше высокоблагородие. Спокойная. Я с ней проговорил минут двадцать. Она по нашим раненым подробно прошлась, у нас по Ковальчуку, по Вам, по Дорохову, по новому Прокопенко из иваньковской полуроты — всё в порядке, по Прокопенко возможно осложнение, я об этом Иванькову сегодня предупрежу.

— Хорошо. Что ещё?

— По Вашему швам у неё к Ляшко наблюдение: правый край заживает рыхло, рекомендуют наблюдать ещё три дня. Срок выхода в строй — две с половиной — три недели, как и был исходный прогноз.

— Принял.

— Это всё по делу.

— А не по делу?

— Она меня узнала с октября, по моей встрече с Кротовым-младшим. Сказала, что в моём лице тогда было выражение, которое у неё сегодня уже не такое выраженное, но, как ей кажется, всё ещё есть. Я с ней об этом коротко поговорил. Я, ваше высокоблагородие, ей сегодня не дал той полу-правды, которую дал Вам двадцать седьмого ноября. Я ей дал ещё более общий ответ: «я с неясностью живу как с фоном, прежняя — поздним сроком — может проясниться, может нет».

— И?

— Она это приняла. Сказала, что это честный ответ, что она его себе оставит как личное наблюдение, и в медицинскую картотеку Ляшко ничего не запишет.

Ржевский короткое время смотрел на свою кружку с холодным чаем. Потом перевёл взгляд на меня.

— Мезенцев. Это, прапорщик, — третий человек в полку, который в ваш «второй слой» в каком-то виде уже постучался. Я в ноябре, Добрынин в начале декабря через Лавровского — косвенно, и сегодня сестра Чернова. Это у Вас будет повторяться. Будьте к этому готовы.

— Готов.

— И вот что. Сестра Чернова — человек, на которого у Вас сегодня впечатление, я это по Вашему рассказу слышу, очень хорошее. Я Вам по этому поводу скажу одно. Она Вам сегодня предложила «пятиминутную разгрузку». Это её слова, или мои?

— Её, ваше высокоблагородие.

— Хорошо. Это её формула. Она ею с младшими офицерами обычно не разбрасывается, я о ней одно полевое заключение Ляшко прошлого месяца читал. Если она Вам это предложила — значит, она у Вас в каком-то смысле признала равного себе. Это, прапорщик, для такого человека, как сестра Чернова, не лёгкое решение. Я не даю Вам совета по этому