Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

второй встрече с Вондрачеком. Условимся на пятнадцатое. Согласны, Дмитрий Александрович?

— Согласен. Я Добрынина подготовлю сам.

— Хорошо.

Крылов отпил.

— Прапорщик.

— Да.

— Одно замечание, личное. Вондрачек Вам сегодня отдал то, чего он на допросе у меня никогда бы не отдал: собственную политическую позицию чешского интеллигента. Эта позиция — у меня в дивизии пойдёт в отдельный отчёт, и она будет очень внимательно прочитана. Я Вам сейчас скажу, почему это важно: у меня в штабе армии есть мнение, что чешские части в австрийской армии к весне пятнадцатого года могут начать массово переходить на нашу сторону — либо дезертировать организованными группами, либо сдаваться в плен целыми ротами. Если это мнение подтвердится — Ваш сегодняшний разговор с Вондрачеком будет у нас в архиве как один из первых прямых свидетельств такой тенденции, зафиксированных через прямого собеседника, а не через разведку.

— Я этого не знал, ваше благородие.

— Я и не ожидал, что знаете. Я Вам это говорю, прапорщик, чтобы Вы понимали: Вы сегодня сделали работу, которая у меня в дивизии числится как «политически значимая». Не фронтовой эпизод, не рукопашка — но по-своему тоже важно. Я думаю, что об этом следует знать и Ржевскому, и Добрынину. Я Вяземскому разрешаю им это сказать в той форме, какую они посчитают правильной.

— Благодарю, ваше благородие.

— На обратную дорогу в полк. Идите.

На обратной дороге Вяземский за возчика был уже я — он уступил мне поводья, чтобы дать самому посидеть и подумать. Буланая шла ровно. Снег чуть подмёрз, к полудню мороз окреп. Солнце стояло низко, но чёткое.

Вяземский через минут десять заговорил сам.

— Мезенцев. У меня к Вам одно наблюдение.

— Слушаю, поручик.

— Вы с Вондрачеком сегодня пошли туда, куда я бы с ним не смог. У меня в голове Золотая булла есть как общая дата, но у меня нет к ней живого чувства. Я её для академической дискуссии использовал бы хуже, чем использовал бы какое-нибудь другое имперское событие, ближе к моему столичному воспитанию. У Вас — живое. Вы с ней работали как человек, который её не прочёл — а сдал экзамен по ней профессору.

— Я её в курсовой касался.

— Касались — так, что чех у Вас в течение десяти минут перешёл из состояния «молчит три недели» в состояние «учитель со Schülerом». Это, прапорщик, качественная работа. Я Вас за это ещё раз признаю — я это слово «признаю» сегодня вам говорю второй раз в этом месяце, если считать разговор в ротной.

— Поручик, — я осторожно, — я с вами разговор в ротной позавчера принял именно так.

— Я знаю. Я Ваше «proferendum postponatur» — извините, я без чешского, по-орденски не скажу, но формулировку я видел в вашем лице — принял ровно в той же тональности. Я, Мезенцев, не настаиваю. Я сегодня просто подтверждаю: ждать вашего окончательного ответа — моё дело, никаких ускорений с моей стороны не будет.

— Благодарю.

Мы помолчали.

— Мезенцев, ещё одно.

— Да.

— Крылов сегодня Вас в свой личный круг включил. Это у него, в дивизионной разведке, — уровень, на котором людей считаются единицами. Он будет Вам посылать запросы ещё пять-шесть раз за зиму. Вам надо будет с Добрыниным и Ржевским координировать, потому что это начинает ложиться нагрузкой на роту. Я советую Вам самому с Добрыниным об этом поговорить на ближайшем удобном случае.

— Я с Добрыниным говорить буду через неделю, когда Ковальчук вернётся, и у меня будет время.

— Правильно.

Мы доехали почти до ротной. Уже на подъезде, когда в лёгких сумерках показались полковые сараи и ход сообщения к нашей полосе, я у себя в голове сделал короткую заметку, которую потом, в тетради под тюфяком, собирался расписать подробнее. Заметка была такая: «Сегодня я первый раз работал не по тактической, а по политической линии. Вондрачек — не источник данных, он — свидетель. Я сам — не допросчик, а собеседник-коллега. Эта работа у меня в оставшейся жизни, видимо, будет повторяться».

В ротной меня ждали Леонтьев и Фёдор Тихонович. Дорохов, уже в строю после пяти дней лазарета, сидел в углу на ящике, с забинтованным ещё боком.

— Ваше благородие, — Леонтьев. — За день в полосе тишина. Иваньков у себя на правом стыке отрегулировал пост ночной смены. Ковальчук с утра у Ляшко попробовал ходить по лазаретному коридору, прошёл восемь шагов с опорой на палочку. Ляшко одобрил, дал прогноз на 9-е декабря для первого выхода в роту, на 10-е — для возврата в строй.

— Благодарю, Леонтьев. Я сейчас к Ржевскому и к Ковальчуку на десять минут, потом ужинаю.

— Есть.

Я сел за стол Ржевского. Открыл ротный журнал. Записал короткую строку: «7 декабря. Мезенцев в дивизионный пересыльный Рогозно, с поручиком Вяземским и капитаном Крыловым, на встречу с чешским пленным офицером поручиком Вондрачеком К. Встреча продолжалась один час пятнадцать минут. Результат доложен капитану Крылову. Следующая встреча условлена на 15 декабря».

Закрыл журнал.

Фёдор Тихонович поставил передо мной тёплый чай.

— Барин. Ужин через полчаса.

— Спасибо, Фёдор Тихонович.

Я сидел, пил, смотрел на свечу. У меня в планшете серебряная коробочка от Вяземского за сегодняшний день ни разу не вышла наружу. Она у меня пролежала в кармане планшета, ровно, без обязательств. Я её в конце дня переложу в свой личный ящик в землянке — потому что она у меня теперь не полковая вещь, а личная; сегодняшний разговор с Вяземским в Рогозне в обратной двуколке это различие у меня в голове окончательно определил.

Поздно ночью, в своей землянке, я открыл тетрадь под тюфяком.

В «Reisechronik» — орденской хронике рейзов, рейдовых походов братьев-рыцарей, которая велась в Мариенбурге с середины четырнадцатого века, — есть отдельные короткие записи о чешских рыцарях, участвовавших в прусских рейзах Винриха фон Книпроде и его преемников. Эти чешские рыцари приходили к великому магистру в Мариенбург обычно в сопровождении своих собственных оруженосцев и капелланов, вели себя как отдельная самостоятельная группа, и по возвращении в Прагу писали отчёты при дворе Карла IV, а потом и Вацлава IV. Орденская канцелярия эти чешские визиты отмечала особой формулой — «bohemici cum honore suo» — «чехи с их собственной честью». Формула эта указывала на то, что орденские братья признавали: чехи в составе общеевропейского рыцарского круга — единица самостоятельная, со своим внутренним законом, которую