Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

Не военный, это сразу видно. Он остановился в нескольких шагах, всё ещё держа руки так, чтоб мы видели — пустые.

— Не стреляйте, дорогие, — сказал он с явным, мягким армянским акцентом. — Я свой. То есть не ваш, но и не ихний. Местный я. Карапет звать.

— Чего хотел, Карапет? — спросил я, не опуская, впрочем, и своего оружия. — Ночью, к вооружённым людям. Смелый.

— Смелый не смелый, а пришёл, — он развёл руками. — Слушайте, дорогие. Я вас уже день как приметил. И не я один мог приметить — вот что плохо. Вы тут поёте, — он сказал это с укоризной, почти отечески. — Хорошо поёте, душевно. На весь лес. А по этим горам, дорогие мои, сейчас немец рыщет злой, как собака. Потому что вчера на дороге кто-то ихнюю большую машину пожёг и людей побил. Важных, видать, людей — такой шум подняли, столько солдат нагнали, всё прочёсывают. А вы тут — песни. Услышат — и найдут. Я и пришёл сказать: тише сидите. Пропадёте же ни за грош.

Мы переглянулись. Вот тебе и спелись. Я, командир, профессионал, который должен был думать головой — размяк, отпустил людей погулять, и они запели на весь Крым, аккурат когда немцы землю роют в поисках убийц фельдмаршала. И сказало нам об этом не мое хваленое чутье, а старый армянин с белой тряпкой, по доброте душевной. Стыдно стало. Прав был старик кругом.

— Спасибо, отец, — сказал я, и опустил оружие. — Дело говоришь. Виноваты, расслабились. Садись к огню, раз пришёл, покушай с нами.

Глава 15

Карапет сел к огню, принял кружку травяного отвара и заговорил. Говорил неторопливо, как говорят пожилые люди, которым некуда спешить и которые знают цену словам. Сперва про себя: садовод, всю жизнь при земле, при яблонях да при винограде. Тут, в предгорье, и родился. Дети разъехались до войны, старуха померла позапрошлой зимой, остался один с садом. Немцев пережидает, как пережидают град или засуху.

— Только град, дорогой, он сам сходит, — отхлебнув из кружки, поделился Карапет. — А эти не сходят. Эти прижились. И хуже немца, я тебе скажу, не немец.

— А кто?

— Свои! — скривившись, почти выплюнул он. — Которые к ним пошли. Вот немец — он чужой, он враг, с него и спросу как с врага. А свой, который немцу служить пошёл, полицаем, карателем — этот хуже. Этот наши же места знает, наших же людей знает, кто где, кто чем дышит. Немцу нас в горах не сыскать, а свой — сыщет.

Он помолчал, глядя в огонь, и желваки заходили под тёмной обветренной кожей.

— Был у меня сосед. Через два сада. Андроник. Вместе росли, дорогой, вместе на свадьбах гуляли, я ему виноград подвязывать помогал, он мне. А пришли немцы — и Андроник в полицию пошёл. В каратели. Сапоги надел, повязку, винтовку немецкую, — Карапет говорил всё тише. — И когда они деревню Чаир жгли, за то что партизанам хлеб дали — он там был. Андроник. Я видел. Он баб с детьми из хат выгонял, прикладом. Соседок наших, с которыми его мать чай пила. А одну, которая бежать кинулась с дитём, он… — старик осёкся, сглотнул. — Не буду говорить, что он. При детях не говорят такое, а вы хоть и не дети, а не буду. Сам он теперь дитё, в люльке которое, и то не пожалеет.

За костром стало тихо. Я смотрел на своих и видел, как сходит с лиц пьяное веселье. Гурьев сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели. У Кольки ходили желваки. Хасанов смотрел в огонь немигающе, и в чёрных его глазах было что-то такое, отчего я порадовался, что Хасанов на нашей стороне. Калюжный тихо, сквозь зубы, выматерился.

— И много таких Андроников? — спросил я.

— Хватает, — вздохнул Карапет. — Не все, дорогой, ты не думай. Не все. Другие просто живут, — подумав, он добавил. — Пережидают. Одни — как я, голову в плечи спрятав. Кто и партизанам помогает тайком, хлебом, салом — за это каратели вешают, — опустив взгляд, добавил. — Андроники вешают. И наши Андроники, и русские, и татарва — кто хошь. Сволочь — она всегда сволочь.

— Передавим, — пообещал я. — Не сейчас, так после войны. У Союза руки длинные, спокойно жить Андроникам не даст.

— Столько лет прожил, а вглубь человека смотреть не научился, — вздохнул Карапет. — Ну да ладно, — встряхнулся. — Я ведь чего пришёл, кроме как песни ваши унять. Раз вы такие лихие, что большую немецкую машину на дороге пожгли, может, вам и ещё дело сгодится. Тут недалеко, в посёлке, комендатура ихняя сидит.

Комендатура — это хорошо.

— Рассказывай.

Он рассказал. Обстоятельно, толково, как человек, всю жизнь ходил к друзьям и родне из этого поселка. Комендатура — в бывшем сельсовете, каменный дом на краю посёлка. Немцев немного, гарнизон махонький: тут тыл, глубокий, спокойный, и кипиш до сюда еще не докатился. Человек десять-двенадцать немцев, при них полицаи из местных, душ пять-шесть, да староста. Часовые ночью — двое, может трое, и те, по словам Карапета, несут службу спустя рукава: куревом балуются, по нужде отходят, в карты режутся. Кого им бояться-то здесь, в десятках километров от фронта?

— А держат там кого? — спросил я. — Арестованных, пленных?

— Держат, — кивнул Карапет. — В подвале — притащили на днях кого-то. Ждут этапа, повезут в Симферополь, в лагерь.

Я слушал и в голове уже складывал картинку. Десяток немцев, расслабленных, спящих по ночам в зачищенном тылу. Двое-трое сонных часовых. Каменный дом на отшибе. Подвал с пленными. Склад — а в комендатуре всегда склад, оружие, припасы, конфискат. Надо брать.

— Мужики, — сказал я, оглядев своих. — Слыхали?

— Слыхали! — Калюжный аж подался вперёд, глаза горели — и от шнапса, и от Карапетова рассказа про Андроника. — Командир, да чего тут думать! Наведаемся! Покошмарим гадов, наших вызволим! За всё!

— За всё! — подхватил Гурьев, и остальные загудели, распаляясь, сытые, выпившие, злые после рассказа про карателя, готовые идти куда угодно хоть сейчас.

Я молча протянул руку, взял со стола недопитую бутыль шнапса и початую флягу и убрал в мешок.

Энтузиазм снизился примерно вдвое.

— Трезвеем, мужики, — приказал я.

— Эх.